В разводе. У него вторая семья

41

Смотрю в светящиеся васильковые глаза моего прежнего царевича и молчу. Мне нечего сказать, слов нет. А ведь он и правда верит в то, что говорит. Он искренен, он отдал мне часть себя, пожертвовав здоровьем, чтобы сохранить мне жизнь. Всех поднял на уши, спас...

И единственное, что я могу сказать ему, это:

— Спасибо, Елисей.

И на этом пока всё. Хотя в эту самую минуту я не в силах отвести от него взгляда. Его лицо так напоминает прежнего королевича, в которого я влюбилась много лет назад. Он был точно таким же светящимся изнутри мужчиной, который искренне любовался мной, как редкой драгоценностью, не скрывая своего восхищения. Я совершенно отвыкла от этого взгляда за те годы, что мы были порознь.

На кого он смотрел так долгие семь лет? Чьей улыбки добивался? Марининой? Вряд ли.

Дочки затихают, чтобы не спугнуть мгновенье. Даже Вера перестает всхлипывать, только дышит горячо мне в колени.

А я смотрю на мужчину, и внутри что-то ноет болезненно, как будто срастается половинами мое израненное сердце. Вернее, пытается, но у него никак не выходит. Оно не может вспомнить, каково это — быть целым.

Мужчина кивает, глядя на меня глазами побитой собаки. Как будто взглядом умоляет простить.

Простить? Так я не обижалась... я рассыпалась на осколки, и от меня прежней не осталось ничего. Только оболочка с замерзшим поломанным сердцем.

И теперь не время для разборок, скандалов, выяснений. Казалось бы, уже слишком поздно.

Но ведь не было никаких выяснений, не было ничего, и чувство колючей несправедливости до сих пор живёт у меня в душе. Живёт и требует выхода...

— Где ты был эти семь лет, Елисей? — вырывается у меня будто само собой с тихой болью.

И она слышна в звуке моего голоса, как звук дыхания.

Он опирается рукой на спинку ближайшего стула, а девочки молчаливо переглядываются. Вера тихонько вздрагивает на моих коленях, украдкой вытирая слезы. Моя сорочка под ее головой мокрая насквозь.

— Я никогда тебя не бросал, Аля, — хрипит мужчина треснутым голосом. — Никогда...

— Да это всё я, мама! — взрывается вдруг старшая, резко вскидывая голову. — Это я всеми правдами и неправдами уговаривала, юлила, обманывала, чтобы держать его подальше от тебя! Чего только не выдумывала! Считала, так лучше будет... ты ведь плакала ночами из-за него! Думаешь, мы не слышали? Слышали, мам, и делали выводы! Что тебе лучше будет без него! Одной, с нами! Что незачем тебе снова плакать из-за предателя!

Кладу ладонь ей на голову.

— Тише, тише, не волнуйся так. Всё хорошо. Если бы сильно хотел, твой отец пришел бы всё равно.

— И я пришел, — признаётся мужчина тихо, — приходил много раз, стоял под окнами, смотрел на тебя, преследовал на улице и в магазине. Возле дома, в парке, когда ты гуляла одна. Ты не видела меня, Аля. А я дежурил рядом, как только понимал, что не могу без тебя больше, что хочу снова увидеть. Сидел у подъезда, как пёс, караулил, только что не скулил... Но гордость не позволяла подняться в квартиру и позвонить в дверь. А еще страх, что ты просто не откроешь. Или откроешь и сразу же захлопнешь перед моим лицом. И тогда я лишний раз уверюсь, что всё, это конец, что я собственными руками разломал свою жизнь ни за что ни про что... И заслужил такое отношение.

Да, а ведь я видела его. Однажды в парке, мельком оглянувшись, чтобы поправить юбку. И убежала, испугавшись, что что-то вновь изменится в моей только устаканившейся жизни. И вновь не в самую лучшую сторону. Я боялась его, как огня.

Боялась повторения той ошибки долгих семь лет. Мучилась, вспоминала, живя счастливым прошлым, переживала всё заново, проигрывая в голове тысячи раз варианты развития событий. Но в каждом варианте я отвергала этого мужчину. Снова и снова.

Гордо и холодно, как он отверг меня.

А он не отвергал. Он... ошибся. И чего же стоила нам его ошибка?

Но от судьбы, видимо, не сбежишь. Как ни пытайся, как ни дрыгайся, как ни наивничай, что сама хозяйка своей жизни.

— Я думал, ты не выдержишь, — продолжает бывший едва слышно, — придешь ко мне снова, ведь всегда приходила, Аля, помнишь? Если я дулся на тебя, как дурак, ты первая шла мириться. Всегда. Разбаловала своей уступчивостью. Только на этот раз вышло иначе. Я не осознавал твоей настоящей ценности в моей жизни. Думал, что ты со мной навсегда и всегда будешь рядом, никуда не денешься. Всё-таки двадцать лет, пол жизни.

Пол жизни. Даже звучит жутко. И что теперь? Что дальше?

— Мама, прости, — Вера нерешительно поднимается на ноги. Лицо опухло, глаза красные, на себя не похожа, — прости нас всех, пожалуйста... если сможешь. Если у тебя хватит на это доброты, если мы еще не истратили весь твой запас.

Простить? Не знаю. Никто же не хотел плохого, и все искренне раскаиваются. Хотят все исправить, плачут, рвут себя на части... Смириться? Я уже смирилась давно.

Улыбаюсь Вере и перевожу взгляд на Елисея.

— Спасибо тебе за заботу и за то, что оказался рядом в самый нужный момент. Но снова поверить тебе я не смогу, Елисей. Никогда не смогу. Мне не нужны машины и дома, не нужно ничего, правда. Я просто хочу жить спокойно, вот и всё.

Он медленно, как будто ноги вдруг подломились, опускается на колени у моих ног. Тянется нерешительно. Не встретив категоричного отпора, обнимает меня горячими руками, кладет чуть взлохмаченную голову мне на колени, и я застываю на месте.

— А я и не прошу тебя простить, — выдыхает он мне в сорочку, — я знаю, что не простишь.

— Чего же ты хочешь от меня тогда, Елисей?

Он отстраняется на минуту, тянется в карман, достает оттуда светлую пластиковую полоску «умного браслета». Такие обычно отсчитывают сердцебиения и следят за показаниями организма.

Мягким движением защелкивает его на моем запястье, поднимает голову и смотрит на меня.

— Я уже все сказал, моя родная. Я всего лишь хочу, чтобы ты снова улыбалась.