Я устала быть сильной

50. Галерея

– Красивый мужчина, который готовит женщине завтрак – это секс, помноженный на сто, – добавляет Эмма, улыбнувшись.

– Тебе часто готовили завтрак? – ревниво хмыкаю и, поймав ее руку, целую в ладонь, спускаясь губами к запястью. – Хочу тебя.

– Никогда, – усмехается.

– Ты серьезно? – даже замираю от неожиданности.

– Абсолютно, – смотрит Эмма на меня прямо и без единого намека на шутку.

– Тогда я хочу тебя, – подхватываю ее под ягодицы и несу к столу, – накормить.

Едва сдерживаю стон, понимая, что Эмма без белья. Я прикладываю немало усилий, чтобы не слететь с тормозов и не перенести время завтрака. Держусь, потому что накормить ее сейчас – это сделать то, что не делал никто и никогда до меня. Быть первым. А я люблю быть во всем первым.

– Что ты делаешь? – смущенно усмехается Эмма, когда я ее сажаю голой задницей на столешницу островка.

– Забочусь, – шепчу ей в губы и, не удержавшись, ловлю их короткими поцелуями.

Эмма отвечает. Кажется, она тоже не против сдвинуть время завтрака, но я все же отстраняюсь со вздохом и иду к кофе-машине.

– И часто ты… кормишь женщин завтраком? – летит мне в спину вопрос.

– А если я скажу, что впервые, поверишь? – усмехаюсь, поставив чашки в кофемашину и выбрав программу.

Мне очень заходят эти собственнические нотки в ее голосе.

Эмма молчит. Оборачиваюсь и вижу, как она, прикрыв глаза от блаженства, откусывает кусок тоста. Впитываю ее образ, в надежде запомнить даже самые мелкие детали.

– М! – заметив, что я смотрю, Эмма смущенно откладывает тост обратно на тарелку. – Извини, не удержалась. Поверю, почему нет? Но, неужели, в твоей жизни не было ни одной женщины, с которой у вас было бы чуть больше, чем просто секс?

– Ни одной, – пожимаю плечами. – Только удовлетворение базовых потребностей.

– Слушай, но ведь базовые потребности – это не только физика. А как же романтика? Духовная близость? Почувствовать тепло родственной души?

– О, Эмма, – усмехаюсь, забирая чашки с кофе и направляясь к ней. – Мне мою родственную душу придется искать где-нибудь в женской колонии или психушке.

– Мне кажется, ты наговариваешь на себя, – смотрит она на меня таким проникновенным взглядом, что волоски на руках встают дыбом. – Я уверена, что какая-то холодная стерва просто разбила тебе сердце.

Вздохнув, ставлю чашки на стол рядом с Эммой и, взяв надкусанный тост, тяну к ее прекрасному болтливому рту.

Никто не разбивал мне сердце. У меня не было привязанности ни к одной женщине, кроме матери.

– Ешь, а то я начинаю вспоминать, что сегодня могу творить с тобой все, что угодно, – ухмыльнувшись, наблюдаю, как она откусывает из моих рук хлеб.

Такая обманчиво ручная и покорная.

– Будешь стейк из форели? – разглядываю, как она слизывает с губы творожный крем и невольно улыбаюсь.

Эмма отрицательно качает головой, и я ухожу накладывать себе завтрак.

Устроившись на стуле рядом с ее голыми ногами, ставлю их себе на колени и любуюсь. Мы болтаем с Эммой на отвлеченные темы, совершенно не касающиеся нас двоих, но меня это совершенно не раздражает. Наоборот, даже приятно, что наше общение может распространяться за пределы отношений и нам не скучно и есть о чем поговорить.

– Ты обещал мне показать свою коллекцию, – напоминает Эмма, когда мы плавно переходим к искусству.

– Да? – усмехаюсь. Убей не помню, когда я ей это пообещал. – А тебе действительно интересно посмотреть на мои работы? Они достаточно специфические.

– Очень, – воодушевленно отзывается Эмма, и я вижу ее искреннюю заинтересованность.

Это подкупает.

– Хорошо, пойдем, – киваю, добровольно откладывая наш секс еще на попозже.

Мне не хочется с ней торопиться. Я сознательно смакую и оттягиваю момент, чтобы потом он был как можно слаще. И мне кажется, что Эмма испытывает похожие чувства.

– Правда? – улыбается она немного растерянно и быстро спрыгивает со стола.

– Только с условием, – усмехаюсь.

– С каким? – вздыхает, закатывая глаза.

Встаю и подхватываю ее на руки.

– Будешь целовать меня до самой галереи. – подмигиваю и тут же получаю поцелуй.

Целоваться на ходу крайне тяжело хотя бы потому, что по пути попадаются то диваны, то какие-то помещения, куда хочется затащить мою ношу и трахнуть до хрипов из сорванного горла. Но я держусь, как могу, однако пару раз мы теряем контроль и, притормозив у стены, жадно доводим друг друга поцелуями и ласками до состояния кипения.

Я чувствую, как по спине бежит пот, когда мы, жадно пожирая губы друг друга, наконец-то врезаемся в дверь в конце коридора.

Сдвинув имитацию классической замочной скважины в сторону, прикладываю палец к сенсору и дверь открывается.

Вношу Эмму в большой светлый зал и останавливаюсь в центре.

Эмма отрывается от моих губ, со стоном хватая ртом воздух. Оборачивается, чтобы увидеть галерею и замирает. Медленно опускает ноги, соскальзывая с моих рук и задумчиво обводит взглядом стены, увешанные женскими портретами.

– Ты… очень красиво рисуешь. – растерянно понижает Эмма голос и идет вдоль стены, разглядывая картины. – Я бы сказала, просто волшебно. Они как живые.

– Но, кажется, тебя что-то смущает? – усмехаюсь, запихнув руки в карманы штанов и разглядывая ее.

– Просто у твоих портретов странный ракурс, – вижу, как ее темные, идеальные брови изгибаются в хмурую складку. – Почему все эти женщины смотрят снизу вверх? Это выглядит так, будто они стоят на коленях. Это как-то связано с религией?

Вздыхаю, не зная, стоит ли озвучивать Эмме реальную причину, но и врать ей не хочется. Кажется, она единственная, кто, несмотря на мою темную сущность, не пугается этого и упорно ищет в ней что-то светлое.

– Ну, если предположить, что у проституток своя религия…