Я устала быть сильной

60. Смысл

То, как Эмма рыдала у меня на груди, резануло по нутру неприятным холодом. Я понимал, что виной ее состоянию – я. Но я не ожидал, что она решится закончить наш эксперимент с отношениями так быстро.

Я оказался к этому не готов.

– Неужели тебе плохо со мной?

– Нет, – шмыгнув носом, выдыхает она. – Мне очень плохо без тебя. Я понимаю, что если с тобой что-то случится, я не переживу. Я не готова так рисковать.

– И поэтому ты хочешь уйти? – хмуро смотрю на неё.

– Да, я хочу уйти, – не сводя с меня взгляда, отвечает она твёрдо.

Её голос срывается, но я чувствую в нём уверенность в своём решении.

– Что ж, – вздыхаю, переводя взгляд в окно. – Мне жаль.

Несмотря на то что я обещал её отпустить, я не хочу. Я настолько привык к этой играющей мной хищнице, что не понимаю, как буду теперь жить без неё. Да, я могу загрузить себя работой или сбросить пар в спортзале и с проститутками, но это всё не то. Мне кажется, что ничто не сможет заменить её.

Однако я помню, как страдала моя мать в отношениях с отцом. Она хотела уйти, но он не отпускал, и в итоге всё закончилось крайне печально. А я видел, как она медленно угасала, и ничем не мог помочь. И поступить так с женщиной, которая стала мне дорога, не могу. Не имею права.

Эмма, кажется, первый человек, который так за меня переживает. Я никогда и никого не подпускал близко настолько, чтобы кто-то мог заставить меня сомневаться в своих решениях. Но теперь я смотрю на Эмму и, наверное, впервые за много лет задумываюсь о том, что хотел бы кардинально изменить свою жизнь. Если бы я знал, что встречу её когда-нибудь, я бы не лез так глубоко туда, где нет ничего, кроме фальши и денег и откуда нет выхода. Только вопрос: а нужен ли я бы ей был, не будь у меня всего того, что я имею?

Однако проверить это уже не представляется возможным, и жалеть о том, что я не могу изменить, я не привык.

– Хорошо, – киваю со вздохом. – Одевайся, я скажу, чтобы водитель отвёз тебя домой.

Эмма будто не сразу верит в мои слова и всматривается в мои глаза с недоверием.

– Иди, – киваю ей, сжимая кулаки до боли. – Иди. Я не буду преследовать тебя. Отныне мы – незнакомые друг другу люди. Тебе ничего не угрожает.

– Да, – выдыхает Эмма, и я слышу дрожь в её голосе. – Спасибо.

Наблюдаю, как она встаёт с кровати и, одёрнув одежду, приглаживает растрёпанные кудри. Забирает свой телефон и клатч. Подходит к двери. Оборачивается, замешкавшись. Встаю следом за ней, впитывая её черты в полумраке комнаты.

– Иди, – повторяю и чувствую, что уже с трудом сдерживаюсь.

Эмма делает ещё шаг и, нажав на ручку, толкает дверь, но в последний момент снова застывает, будто хочет, чтобы я её остановил. А я не могу. Я понимаю, что ничего не изменится, что в каждую мою отлучку она будет изводить себя, и виной этому буду я. Я не хочу, чтобы этот прекрасный цветок завял без правильного ухода.

– Береги себя, пожалуйста, – оборачивается.

– Да иди ты уже! – не выдержав, в бессильной ярости ору и одним движением сшибаю с комода все, что на нем стояло.

Эмма испуганно выпрыгивает за дверь, захлопывая её. А я, обессиленно привалившись к стене, нажимаю на панель связи и командую начбезу лично отвезти Эмму домой и проводить до квартиры.

Переждав приступ отчаяния, подхожу к панорамному окну в ванной и наблюдаю, как моя маленькая зеленоглазая кошка, кутаясь в пиджак, потому что на улице только-только выпала роса, быстро идёт в сторону ворот. И мои охранники пропускают её без лишних вопросов.

Все еще до конца не веря, смотрю, как она садится в машину, и та трогается. Внутри, в области груди, появляется какая-то гулкая распирающая пустота.

Да, у нас уже было что-то подобное. Но в тот раз я был уверен, что Эмма играет, а ещё знал, что в любой момент могу встретиться с ней, если захочу, просто сам не искал встречи. А в этот раз я уже очень хочу её увидеть, но не могу себе этого позволить. И от злости на свою немощность в душе поднимается новая волна ярости, настолько огромная, что я, не выдержав, срываюсь с места, выхожу из комнаты и направляюсь по длинному коридору к своей галерее.

Распахнув двери, открываю настежь окно. В помещение тут же врывается прохладный утренний воздух, а я в бешенстве бросаюсь к картинам и срываю их со стены. Все до единой.

Я не хочу больше видеть эти лица, потому что ни одна даже близко не сравнится с образом той, которая не побоялась пробраться в моё черное сердце, а после ушла, забрав его с собой.

Вышвыриваю в окно сотни портретов, что когда-то с такой любовью рисовал.

Нетерпеливо сбегаю вниз по лестнице. Беру с кухни бутылку виски и горелку для розжига углей. Выхожу на улицу босиком и быстро иду по влажной траве под окна моей галереи.

Сгребаю картины в кучу. Поджигаю деревянные подрамники. Сухое дерево быстро занимается и разгорается. Прикурив, отхлёбываю из горла виски и молча наблюдаю за тем, как скукоживается и пузырится краска прежде, чем исчезнуть во всепоглощающем жадном огне и забрать с собой то, что в одно мгновение перестало иметь для меня всякий смысл. Вся моя жизнь, кажется, перестала иметь смысл.