Бесчувственный. Ответишь за все

20

Воздух в его квартире был прохладным и стерильным, резко контрастируя с адским жаром, исходящим от тела Агаты в его объятиях. Каждый шаг от порога к спальне давался Сириусу с нечеловеческим усилием.

Она была не просто ношей. Она была воплощенным искушением, живым костром, в котором он готов был сгореть. Ее стоны, глухие и бессознательные, вибрировали у него в груди, а губы, влажные и горячие, слепо прикасались к его шее, оставляя на коже незримые ожоги. Ее пальцы впивались в мышцы его плеч, не как ласка, а как отчаянная попытка ухватиться за единственную твердь в опьяненном хаосе.

— Хочу… Пожалуйста… — ее шепот был похож на скрип разрываемой шелковой ткани, полный муки и непонимающей мольбы.

Он держал ее за бедра, чувствуя сквозь тонкую ткань платья каждую напряженную мышцу, каждый изгиб. Ее ноги плотно оплели его талию, и он снова, уже в тысячный раз, проклял тот миг, когда позволил ей надеть это чертово платье.

Шелк был скользким и коварным, он предательски соскальзывал, обнажая соблазнительную округлость ее ягодиц, и Сириусу приходилось сжимать ее так, чтобы ладонь больно впивалась в плоть, удерживая ткань на месте и одновременно ощущая под ней жар кожи.

Он чувствовал себя и тюремщиком, и защитником, разрываясь между желанием укрыть ее от всех взглядов и диким, первобытным позывом сорвать с нее все это и взять то, что она так неосознанно предлагала.

Войдя в спальню, он не стал церемониться и опустил ее на широкую кровать с черным шелковым покрывалом. Она отскочила на упругой поверхности, и перед его взором предстала картина, от которой кровь ударила в голову, а в горле пересохло.

Она лежала, задыхаясь, с платьем, задранным до самой талии, открывая взгляду длинные, стройные ноги и тонкое белье. Шелковые трусики, того же бордового оттенка, что и платье, съехали набок, бесстыдно обнажая аккуратную киску, влажную, блестящую.

Светлые волосы растрепались по темной ткани, словно нимб, а съехавшая лямка платья обнажила хрупкую ключицу и плечо, на коже которого он видел следы своих пальцев. Ее губы, алые и сочные, были искусаны до красноты, а в полуоткрытых глазах стоял туман безумия.

Блядь.

Волчьи боги… Как же ты прекрасна…

Мысль была тихой и ясной, как удар хрустального колокольчика, но ее тут же смял тяжелый каток реальности. Его пронзил ее взгляд. Невменяемый. Отсутствующий. В этих мутных, слезящихся глазах не было ни капли ее дерзкого «я», только животный страх и непонятная ей самой нужда.

Она была куклой с перерезанными нитями, одержимой инстинктами, которые она не могла контролировать. И тут же этот призыв сменился смутным осознанием. Она судорожно свела ноги, пытаясь инстинктивно прикрыться, ее глаза наполнились настоящими слезами, и две серебристые струйки прокатились по вискам, потерявшись в прядях волос.

Агата зажмурилась, сдавленно всхлипнула, и этот звук, полный беспомощности, пронзил его острее любого клинка.

Резкий, настойчивый звонок в дверь заставил его резко развернуться, отрывая взгляд от этого душераздирающего зрелища. Он вышел в гостиную, впустил ожидавшего врача и, не говоря ни слова, жестом, полным неоспоримой власти, указал на спальню. Доктор, пожилой человек с умными, уставшими глазами, прошел под пристальным, давящим взглядом Сириуса, от которого по спине бежали мурашки.

Агата забеспокоилась, зашевелившись на кровати, когда врач приблизился. Она хныкала, пыталась отползти, ее тело извивалось в немом протесте. Сириус рывком натянул на нее простыню, грубой тканью скрыв от чужих глаз ее ноги и бедра.

Её платье все еще было задрано, и яростное, иррациональное желание никому не показывать то, что в этот миг принадлежало только ему, заставило его сжать кулаки до хруста в костяшках.

Когда врач попытался взять кровь, Агата с испуганным всхлипом приникла к оборотню, вцепившись хрупкими, холодными пальцами в его дорогую, помятую рубашку.

Он ощутил ее дрожь, проходящую сквозь ткань. Не думая, положил свою тяжелую, горячую ладонь ей на плечо, прижимая к себе. Его пальцы скользнули от ее плеча вверх, натягивая съехавшую лямку платья. Скрывая обнаженную грудь от постороннего взгляда. Пусть она сейчас ничего не понимает, но он, как скала, оградит ее от всего мира.

На маленьком дисплее аппарата, который принес врач, замигали цифры. Доктор нахмурился, его лицо стало серьезным, и он посмотрел на Сириуса прямо, пытаясь сохранить профессиональное хладнокровие.

— Видимо, ту гадость, которую подсыпали, очень сильно передозировали. Скажите, примерно сколько она весит?

— Я откуда знаю? — голос Сириуса прозвучал как низкое рычание, от которого по телу врача пробежала судорога страха.

Доктор нервно сглотнул, вытирая ладонью вспотевший лоб.

— Понимаю. Прошу прощения. Но концентрация в крови запредельная. Ее организм, особенно если она не привыкла... это серьезная химическая атака. Нервная система может не выдержать.

— Что. Нужно. Делать? — Сириус отчеканил каждое слово, и воздух в комнате стал густым от исходящей от него угрозы. — Как вывести эту дрянь из нее?

— Я предлагаю дать ей сильное седативное. Условно говоря, выключить, чтобы системы организма не истощались в борьбе с...

— Делай, — резко, не дав договорить, перебил его Сириус.

— Сейчас, — засуетился врач, доставая из чемоданчика шприц и ампулу.

Агата, увидев блеск иглы, громко вскрикнула, коротко и пронзительно, и вжалась в Сириуса, зарывшись лицом в складки его рубашки, замотав головой.

— Нет… не надо… пожалуйста, не надо… — ее голос был полон такого чистого, животного ужаса, что у Сириуса похолодело внутри.

Он прижал ее к себе крепче, почти удушающе, чувствуя, как бьется ее маленькое сердце, словно птица в клетке.

— Тише, — прошептал он ей в волосы, и его собственный голос прозвучал непривычно хрипло. — Все хорошо.

Но ничего хорошего не было. Была только ярость. Глубокая, темная, как океанская впадина. Он найдет того, кто это сделал.

Найдет и разорвет.

В клочья.

От них не останется и капли крови.

Смотря на ее слипшиеся от слез ресницы, он чувствовал, как эта ярость пульсирует в нем, сливаясь с гулом его проснувшегося волка, требовавшего крови и мести.

Она вся дрожала, ее кожа пылала огнем, а тонкая рубашка на его груди промокла от ее слез и пота. Доктор попросил ее руку. Сириус с силой, но без жестокости, разжал ее пальцы, впившиеся в него, и, крепко сжав ее тонкое запястье, протянул врачу. Она слабо попыталась вырваться, но доктор был быстрее.

Мужчина в белом халате вытер со лба пот трясущейся рукой, убрал использованный шприц и достал другой, побольше, с длинной трубкой и прозрачным пакетом с жидкостью.

— Что это? — голос Сириуса прозвучал как удар бича.

— Это… капельница, — поспешно ответил врач. — Нужно полностью вымыть этот препарат из организма. Промыть, так сказать. Вам нужно будет... — он поправил очки, нервно покусывая губу. — Простите, вам следует разбудить ее через несколько часов и проследить, чтобы она выпила много воды. И… это важно… обязательно, чтобы она сходила в туалет. Очень, очень много жидкости. Простите за подробности…

— Хватит блядь извиняться! — рык Сириуса заставил врача отпрянуть. — Говори внятно!

— Прошу прощения! — доктор съежился. — Следите, чтобы она ходила в туалет после капельницы. И много-много воды. И, я думаю… я…

— Ты думаешь? — Сириус произнес это с такой ледяной, мертвенной тишиной, что казалось, воздух в комнате застыл. Только прерывистое, горячее дыхание Агаты и ее запах — смесь слез, пота и того проклятого сладкого аромата — напоминали, что жизнь еще теплится здесь. — Ты думаешь, или ты знаешь?

— Я уверен! — врач выпалил, побелев. — Ей станет легче через день-два. Главное — прокапать до конца, потом можете утилизировать систему. И вода. И туалет. Все.

Заикаясь и покрываясь липким потом, от которого теперь разило чистым, неприкрытым страхом, доктор ловко поставил капельницу, закрепил пластырем иглу на ее бледной руке и поспешно ретировался, будто за ним гнались демоны.

Сириус с силой провел рукой по лицу, сметая усталость и ярость, и аккуратно, с неожиданной для его мощи нежностью, уложил Агату на подушки. Она была все еще горячей, но ее черты начали разглаживаться, уступая место болезненной бледности и безмятежности сна.

Он отступил назад и опустился в тяжелое кожаное кресло напротив кровати. Взял в руки смартфон, бесцельно провел пальцем по экрану, но его взгляд, тяжелый и пристальный, был прикован к спящей девушке.

И снова, как навязчивый гул, поднялся в душе тот же вопрос, тот же червь сомнения: Зачем? Зачем все это? Он мог взять ее. Сейчас. Пока она беззащитна и не в себе. Утолить эту дикую, рвущую его на части жажду, что сводила челюсти в судороге, а в животе разливалась тягучим свинцом. Один раз, и дело с концом. Сбросить это напряжение.

Но нет. Он сидел здесь, как страж у постели простой человеческой девушки. Какого хрена он вообще в это ввязался? На хрена она ему сдалась, эта хрупкая, никчемная с точки зрения его мира тварь? Она не могла дать ему ни силы, ни влияния, ни выгодного союза. Она была слабой. Уязвимой. Проблемой.

Глухое недовольное ворчание прокатилось у него в груди. Его волк, его внутренний зверь, что требовал крови и подчинения, на этот раз отозвался не яростью, а чем-то иным. Она была ему нужна. Не как ресурс. А просто так. И в этом заключалась самая большая загадка.

Ответа не было. И мысль о том, чтобы возиться с кем-то, ухаживать, быть сиделкой, была настолько чужда его натуре, что вызывала лишь раздражение. Но в этот момент взгляд его упал на экран телефона, где загорелось новое сообщение от Леона. Он открыл его, и буквы, холодные и безжизненные, высекли в его сознании новую реальность.

«Сириус. Бармен мертв. Не нашими руками. Клуб полчаса назад подожгли. Выгорел дотла. Похоже, прибирают хвосты».

Тишина в комнате взорвалась. Внутри него все взревело. Глухой, сокрушительный рев зверя, которому не просто бросили вызов, а объявили тотальную войну, прорвался сквозь плоть и разум. Его пальцы с такой силой сжали корпус телефона, что закаленное стекло экрана затрещало, покрывшись паутиной трещин.

Это была уже не случайная стычка. Не глупая ошибка бармена. Это был продуманный удар. Охота. И Агата, невменяемая и беззащитная, лежала в самом его эпицентре. И он, Сириус Бестужев, наследник древнейшей крови, сидел рядом, и мысль о том, чтобы оставить ее, даже на мгновение, была так же немыслима, как и мысль перестать дышать.