Бесчувственный. Ответишь за все

42

Кровь отхлынула от моего лица так быстро, что в ушах зазвенело. Показать ему шрам? Нет. Нет, нет и еще раз нет. Я инстинктивно почувствовала, что ничем хорошим его внезапное любопытство не кончится. И вообще, разве он его не видел?.. Он ведь обнимал меня со спины после... Того раза. Его руки скользили по моей коже, он должен был заметить!

Я замотала головой, отрицая саму возможность. Он нахмурился, и его взгляд стал твердым, как сталь.

— Показывай, — прозвучало приказание, не терпящее возражений.

Я отползла дальше по кровати, сердце колотилось где-то в горле. Но он был стремителен. Два шага и его рука, железной хваткой, впилась в мое запястье, дернув на себя так, что я с глухим стуком упала на живот. Прежде чем я успела вскрикнуть, раздался резкий звук рвущейся ткани. Он не стал церемониться, просто разорвал мою футболку вдоль спины, обнажая кожу. Холодный воздух комнаты обжег оголенное тело. На мне не было лифчика.

— Где шрам?

Я попыталась приподняться, прижимая к груди остатки растерзанной футболки.

— На лопатке, — прошептала я, голос сорвался.

— Здесь ничего нет, — прорычал он прямо над ухом.

Не веря, я сама дотянулась рукой до лопатки. Кожа под пальцами была неровной, чувствовала знакомые шероховатые следы, тот самый шрам, который видела в зеркале сотни раз. Мои пальцы скользнули по нему, и тут его рука опустилась поверх моей, грубо отводя ее прочь.

— Я его не вижу, но чувствую неровность кожи. Бред.

Я села. Как он может его не видеть? Шрам был заметным. Да, он зажил, но кожа на том месте была темнее, с мелкими, будто чернильными, пятнышками, словно кто-то втер туда грязь. Я прекрасно помнила, как в начальной школе, перед уроком физкультуры, девочки в раздевалке, увидев мою спину, пустили слух, что я не моюсь. А он, с его звериной зоркостью, не видит?

И тут до меня дошло. Я рванулась к своему телефону на тумбочке и, дрожащими пальцами, сунула его Сириусу.

— Сфотографируй. Мою спину.

Он взял гаджет с таким видом, будто я протянула ему кусок грязи. Щелчок камеры прозвучал оглушительно громко. Я развернулась к нему, по-прежнему прижимая к груди лоскутья футболки. Мне до смерти не нравилось все, что происходило.

Он уставился на экран, приближая изображение. Его взгляд метался между фотографией и моей спиной, лицо стало непроницаемой маской. Потом он достал свой телефон, быстрым движением перекинул снимок и что-то написал. Я сидела на краю кровати, хмурая и полуголая. Черт-те что, а не оборотень.

— Ты… ты действительно его не видишь? — тихо спросила я, уже почти не надеясь на здравый смысл.

Он покачал головой, его глаза были полны того же непонимания, что и мои.

— Собирайся, Агата. Поехали.

— Куда? На дворе ночь! — попыталась я возразить, но он, не удостоив меня ответом, просто вышел из комнаты, прихватив оба телефона и мой, и свой.

Черт. Если мне снова придется унижаться, вымаливая свои вещи, это будет просто кошмар.

На автопилоте я натянула джинсы и чистую толстовку, вышла в гостиную. Сириус как раз выходил из своей спальни, одетый в темный спортивный костюм. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, после чего он молча кинул мне мою же куртку. Когда мы подошли к двери, я едва сдержала саркастический комментарий. Это что, новый уровень заботы от Бестужева?

Куда мы ехали, оставалось загадкой. Сириус не проронил ни слова всю дорогу, лишь его пальцы время от времени сжимали руль, а взгляд был прикован к дороге, но я чувствовала, что его мысли витали где-то далеко.

Он припарковался у невысокого, но внушительного здания из темного стекла и бетона. Вывески не было, но по стерильной чистоте и особой, давящей атмосфере я поняла. Это не обычная больница. Клиника для оборотней.

— Пойдем, — хмуро бросил он, выходя из машины.

Я, подавляя внутреннюю дрожь, поплелась за ним. На ресепшене сидела приветливая, но с колючим взглядом девушка с огненно-рыжими волосами и раскосыми глазами. Ее взгляд скользнул по мне с легкой, почти презрительной ухмылкой, но, встретившись глазами с Бестужевым, она мгновенно выпрямилась, и улыбка слетела с ее лица, словно ее стерли.

Она что-то быстро проговорила в трубку и, кладя ее, указала направление:

— Пройдите в тридцать девятый кабинет. Асад Маркович вас сейчас примет.

Сириус взял меня за запястье не больно, но так, чтобы я поняла: вариантов удрать нет Быстрым шагом повел по длинному, слабо освещенному коридору.

Кабинет оказался просторным, заставленным непонятной аппаратурой. Мужчина крупного телосложения, с седеющими висками и в очках-полумесяцах, сидел за столом. Он внимательно, без суеты, осмотрел нас обоих, затем молча указал на кушетку. Бестужев легонько подтолкнул меня к ней. Я встала рядом, чувствуя себя образцом для патологоанатома.

Доктор перевел взгляд на Сириуса.

— С какой проблемой вы ко мне пришли? Насколько я понимаю, девушка — человек, и явно не должна присутствовать при нашем с вами разговоре.

— Вам нужно осмотреть девушку. Ее спину, — холодно парировал Бестужев, закидывая ногу на ногу.

— Я специализируюсь на оборотнях, — мягко, но твердо заметил врач, поправляя очки.

— Я знаю, — голос Сириуса не оставил пространства для дискуссий. Он обратился ко мне: — Агата, покажи спину.

Я повернулась к врачу спиной, дрожащими пальцами потянула край толстовки вверх, обнажая лопатки. Кожа покрылась мурашками от холода и страха.

— И что я должен здесь увидеть? — спокойно спросил врач.

По звуку я поняла, что Бестужев достал телефон. Послышался щелчок разблокировки.

— Вот это, — произнес он.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Она затянулась, становясь все более невыносимой.

— Вы сейчас надо мной прикалываетесь? — наконец произнес врач, и в его голосе впервые прозвучало раздражение.

— А разве заметно, что по мне смешно? — рыкнул Бестужев, и от его тона у меня похолодело внутри.

И тут я почувствовала прикосновение. Холодная, в стерильной перчатке, рука врача легла на мою лопатку именно в том месте, где должен быть шрам. Его пальцы провели по коже, надавили. И я услышала тихий, почти неслышный выдох:

— Какого хрена…

— Включите камеру, молодой человек, и поднесите к ее спине, — его голос стал резким, профессиональным.

Стул со скрежетом отъехал, когда Бестужев встал. Послышался щелчок камеры.

— Ближе, — скомандовал врач. — Этого не может быть…

Меня начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью. Что? Что не может быть? Что они там увидели?

— Что это? — прозвучал уже голос Сириуса, низкий и опасный.

Врач ответил тихо, почти шепотом, и от его слов у меня перехватило дыхание:

— Скорее всего… это щепка и пепел.

— Щепка и пепел? — Сириус повторил так, словно это были слова на неизвестном языке. — Но зачем? Если…

— Если это, например, рябиновая щепка и ее же пепел, то сочетание действует как мощный ограничитель и скрывает от глаз оборотней поврежденное место, — врач замялся, подбирая слова. — Но сочетание может быть абсолютно любым. Это может быть пепел разных деревьев и щепки тоже. Она здесь не одна, вы посмотрите на края… раны? Нет, это не рана. Это выраженный рубец, и в него явно втирали, древесный пепел. — Он обратился ко мне, и его голос смягчился: — Девочка, что с тобой случилось? Кто это сделал?

Горло сжалось. Я смотрела на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы.

— Я не знаю, — прошептала я, и это была чистейшая правда. — Не помню.

— Можете опускать кофту, — сказал врач, и я послушно, на автомате, опустила толстовку и повернулась к ним лицом.

Бестужев стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было хмурым, а глаза бездонными колодцами, в которых нельзя было прочесть ни одной эмоции. Врач сел, снял очки и надавил пальцами на переносицу, словно пытаясь вдавить обратно обрушившуюся на него информацию.

— Я такого лично не встречал, — начал он тихо, — но в архивах, в старых записях, есть упоминания. Чтобы что-то скрыть, или как-то ограничить способности… человека, оборотня… в общем, сущности, использовали варварский метод. Очень болезненный и часто летальный. Прожигали особенным сплавом кожу на теле и засыпали туда щепу и пепел того же дерева или деревьев. Все зависело от того, какую особь, какого вида и что именно хотели у нее ограничить. Многие не выживали после этого. — Он посмотрел на меня с нескрываемой жалостью. — Судя по тому, насколько старый шрам, вам сделали это в глубоком детстве. Варварство. Так обращаться с ребенком неприемлемо…

От его слов стало физически плохо.

— Самое страшное, — продолжал врач, — что все, что находится внутри этого шрама, не только ограничивает, но и медленно отравляет организм. Оно очень плохо влияет на своего носителя.

— Какие последствия? — голос Сириуса был ровным, но я уловила в нем steel. — К чему это может привести?

— С такими ограничениями и постоянной интоксикацией долго не живут, — прямо сказал врач. — Я рекомендую вам сделать операцию. Вычистить всю эту… дрянь. Но это будет не так просто. Придется удалить часть кожи и сделать кожную пластику, чтобы восполнить такой большой пласт. Процедура болезненная, заживать будет долго. Но если вы дорожите жизнью этой человеческой девушки, я настоятельно советую ее сделать. — Он сделал паузу, глядя прямо на Сириуса. — Опять же, имейте в виду: как только ограничения спадут, никто не знает, что произойдет потом. То, что сдерживает эта печать, войдет в силу. И последствия лягут целиком и полностью на вас.

— Что это может быть? — отстраненно, глядя в стену, произнес Бестужев. Он сел обратно на стул и жестом подозвал меня к себе. Я, словно во сне, подошла и села на край кушетки рядом с ним. Внутри все еще кричал голос разума, твердивший, что это сон, кошмар, который не может быть реальностью. Но тут же пробивался крошечный, слабый, но настойчивый голосок любопытства. А что, если я все вспомню? Кем была до десяти лет? Кто мои родители? Откуда я?

Врач развел руками.

— Я не знаю. По всем объективным параметрам, девушка — человек. Но что можно было скрыть в человеческой девушке, что потребовало таких мер?.. Вопрос весьма щекотливый. И я вам не могу на него ответить, потому что просто не знаю.

Обратная дорога прошла в гнетущем молчании. Мы не проронили ни слова. Каждый был погружен в свои мысли, отгорожен от другого невидимой, но прочной стеной. Даже когда мы приехали, я, не глядя на него, просто прошла в свою комнату, села на кровать и уставилась в стену. В голове было пусто и глухо.

Есть шанс все вспомнить, — пронеслось у меня в голове. Но почему? Почему в обычной больнице, все эти годы, мне никогда не сказали правду? Не предложили вытащить эти… занозы, эти щепки? Они ведь так и зажили, словно просто грязь под кожей, словно кто-то втер грифель от карандаша и он остался навсегда.

Я разделась, натянула простую футболку и шорты для сна, легла и прикрыла глаза, пытаясь хоть как-то упорядочить хаос в голове. И тут дверь бесшумно открылась.

Я замерла, не шелохнувшись. Шаги были бесшумными, но я почувствовала его приближение по сжавшемуся пространству, по изменившемуся давлению воздуха. Он лег на кровать рядом со мной. Пружины мягко прогнулись под его весом. Я натянула одеяло выше, до подбородка, чувствуя, как страх холодными мурашками бежит по коже.

Он навис надо мной, заслонив собой свет от окна. Его лицо было в тени, но я чувствовала его взгляд, пронзающий темноту. Он смотрел прямо в мои глаза, и его шепот был таким тихим, что я почувствовала его скорее кожей, чем услышала ушами.

— Я хочу свой поцелуй. Сейчас.