Бесчувственный. Ответишь за все

34

Я прислонилась лбом к холодной кафельной плитке, позволяя ледяным струям душа окатывать мою спину. Вода текла ручьями по коже, смывая пот и следы его семени, но не в силах смыть сами воспоминания. Его прикосновения пылали на мне, будто выжженные каленым железом.

Длинные, промокшие насквозь волосы невыносимо тянули голову вниз, и впервые в жизни мне захотелось остричь их под корень — стать маленькой, незаметной, невидимой. Спрятаться от него, от этого дома, от самой себя.

Стояла не двигаясь, надеясь, что ледяная вода простудит не только тело, но и мысли, приведя в порядок хаос внутри. Меня уже начинало пробирать мелкой, неконтролируемой дрожью.

Я вздрогнула, почувствовав за спиной жар. Бестужев. Его твердое, мощное тело вплотную прижалось ко мне. Горячие ладони скользнули по бокам, обхватив грудь, затем медленно поползли вниз, к бедрам, смывая с меня воду, будто смывая последние следы моего достоинства. Влажные губы коснулись моего мокрого плеча, прошлись по шее к самому уху.

— Ты заболеешь так, — его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал прямо в ухе, заглушая шум воды.

Отвечать не было ни сил, ни желания. Так же, как и смотреть на него. После того, как все закончилось, я выползла из постели и ушла сюда, в душ, и он не остановил меня. Дал мне несколько минут иллюзорного одиночества. Горько усмехнувшись я поняла, что передышка закончилась.

Вода внезапно стала теплее. Он дотянулся до крана и повернул его, а затем развернул меня к себе. Мой взгляд уперся в его накачанные икры, в капли воды, стекающие по ногам на белоснежную плитку. Поднять глаза на него было выше моих сил. Увидеть в его взгляде то холодное торжество, ту власть, которая теперь казалась абсолютной.

— Посмотри на меня, — прозвучал грубый, не терпящий возражений приказ.

Я отрицательно замотала головой, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Но он не стал ждать. Его пальцы с железной хваткой впились в мой подбородок, резко дернув его вверх, заставляя встретиться с его взглядом. Арктическая стужа казалась теплой и живой по сравнению с тем бездонным холодом, что я видела сейчас в его глазах. Меня снова пробила крупная дрожь.

Его большой палец грубо провел по моим губам, по ранкам, которые я сама разодрала. После удара Сары они лопнули, но за сутки покрылись корочкой. Но я, кусая их, чтобы сдержать стоны и крики, когда он брал меня, разорвала их снова. Дыхание опалило, и его язык, обжигающе горячий, медленно и влажно провел по разбитой коже, а затем захватил мои губы в плен своего рта. Этот поцелуй был не лаской, он был продолжением обладания — властным, требовательным, лишающим воли.

Слабо попыталась отстраниться, но он лишь прижал меня еще сильнее, так, что между нашими мокрыми телами не осталось ни миллиметра пространства. И я снова почувствовала его.

Его член, уже твердый и горячий, снова стоял колом, уверенно упираясь в мой низ живота. И снова, к моему ужасу и стыду, внутри меня что-то отозвалось на это прикосновение. Предательская волна тепла, идущая из самой глубины, заставляющая ноги слабеть, а разум — подчиняться.

Я не понимала, что со мной происходит. Почему мое тело, только что разорванное и плачущее от боли, теперь откликается на него этим постыдным, непроизвольным желанием. Это было неправильно, извращенно, но противостоять этому было невозможно.

Его ладони скользнули ниже, крепко сжимая мои ягодицы, заставляя меня непроизвольно выгнуться. Он прохрипел что-то прямо мне в рот, прерывая поцелуй, и перешел губами на шею, оставляя на мокрой коже горячие, влажные следы. Я поняла. он возьмет меня снова. Прямо здесь, в душе.

— Не надо... — прошептала я ему в шею, зажмурившись, молясь, чтобы он остановился.

И он замер. Его ладони прекратили свое движение по моим бедрам. Он оторвался от шеи, и шепот, обжигающий и влажный, снова прозвучал у моего уха.

— Ты этого хочешь. Я чувствую, как ты пахнешь, Агата. Ты течешь для меня, как самая отчаянная сука, едва я к тебе прикасаюсь.

Я снова замотала головой, пытаясь вырваться из его объятий. «Нет. Нет, не нужно... Мне больно...»

Он откинулся назад, и в его глазах, прищуренных и недобрых, вспыхнула насмешка. Губы искривила та самая порочная усмешка.

— То, что у тебя болит между ног, — единственная причина, по которой ты не хочешь, чтобы я тебя трахнул, — выдохнул он, и от этих грубых, откровенных слов мое лицо, шея, даже грудь залились предательским алым жаром. Стыд прожигал меня изнутри, жгучий и беспощадный.

— Я вообще не хочу, чтобы ты больше прикасался ко мне! — вырвалось у меня, наполненное отчаянием и остатками гордости.

Бестужев медленно, с преувеличенным интересом, поднял бровь. Взгляд сузился, стал колким и пронизывающим.

— Почему же ты этого не хочешь? — произнес он с притворным любопытством, но в его тоне сквозила сталь.

Я набрала в грудь побольше воздуха, пытаясь собрать остатки сил для протеста. Неужели он действительно этого не понимал?

— Я не хочу заниматься сексом... с человеком... Ой, неважно, человек ты или оборотень! Я не хочу без чувств, понимаешь?! — голос мой дрожал, срываясь на хрипоту. — Без любви! Без отношений! Я не хотела, чтобы все получилось так! Я хотела, чтобы моя невинность досталась тому, кого я буду любить, и кто будет любить меня!

Он снова наклонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую ресницу, каждую каплю воды на его коже. Его рычание было тихим, но от него по коже побежали ледяные мурашки.

— То есть ты хотела, чтобы тебя трахнул тот ублюдок, Владлен?

Сердце упало куда-то в пятки, похолодели не только руки, а все тело. Как он узнал? Откуда? Я не успела ничего сказать, не успела даже подумать, как он схватил меня, снова прижал к своей мокрой, горячей груди, и его шепот прозвучал прямо в губы, ядовитый и окончательный:

— Можешь не отпираться. По глазам вижу, что его хотела. Но вот что, Агата... Тебя трахать буду я. Если хочешь, можешь считать это отношениями. Мне плевать, как это называется. Пока я буду трахать тебя, никто другой к тебе не притронется. Потому что ты моя.

Он ушел. Просто развернулся и вышел из ванной, оставив меня стоять под струями воды, которые вдруг снова показались ледяными. Дверь не захлопнулась, а встала на место с тихим, унизительно спокойным щелчком. Воздух вырвался из моих легких одним сдавленным, бессильным всхлипом.

Внутри все кричало. Не голосом, а какой-то черной, разрывающей душу визжащей пустотой. Хотелось заорать, затопать ногами, разбить что-нибудь, чтобы заглушить эту жгучую, душевную боль, что была в тысячу раз невыносимее физической. Но я лишь стояла, обняв себя за плечи, и тряслась, глотая соленые слезы, смешивающиеся с водой.

Когда дрожь немного утихла, я вышла, наступив босыми ногами на холодный кафель. Механически вытерлась большим, пушистым полотенцем. Оно было таким мягким и безразличным. Его полотенце. Его запах, стойкий и въедливый, смешивался с запахом шампуня, создавая чудовищный, интимный коктейль. Я натянула на себя висящий на крючке темный халат — опять его, неподъемно тяжелый и огромный на мне, побрела в спальню.

Комната встретила меня тем же зловещим полумраком и запахом секса, его кожи, его власти. Я залезла под шелковистое покрывало, которое теперь казалось мне саваном, и попыталась свернуться калачиком.

Но стоило мне закрыть глаза, как перед веками снова и снова проносились картины: его тень, нависающая надо мной, отблеск пота на его груди, жесткая линия сжатых губ в момент наивысшего напряжения. А сквозь все это — стойкий, доминирующий запах, пропитавший простыни, подушку, самый воздух. Запах, который теперь будет преследовать меня везде.

И тогда, зарывшись лицом в подушку, я захотела к маме. Так сильно, так по-детски отчаянно, что в горле снова встал ком. Не в эту стерильную, холодную тюрьму из стекла и стали, а домой. В нашу старую квартиру, с ее скрипучими половицами и высокими потолками, в трещинах которых я в детстве разглядывала сказочные страны.

Сесть в дедушкино кресло-качалку на кухне, уставленной геранью, прижаться к выцветшему ситцевому сиденью и смотреть в окно, за которым шумит знакомый двор.

Ждать, пока мама испечет тонкие блины, доносящиеся сладким духом по всей квартире, под тихое, уютное бормотание радио на подоконнике. Туда, где меня любили. Где я была просто дочкой, а не вещью, не собственностью.

Я думала, что я взрослая. Самостоятельная. Сама поступила в институт, сама нашла подработку. Гордилась этим. К чему же привела меня моя самостоятельность? К тому, что я лежу в постели оборотня, раздавленная и униженная, и мое тело, к моему же ужасу, откликается на его прикосновения.

«Ты можешь считать это отношениями».

Эта фраза снова прозвучала в ушах, и каждая ее буква обжигала, как раскаленная игла. Это была не уступка. Это была насмешка в чистом виде. Злая, циничная издевка. Я прекрасно помнила его слова, сказанные с тем ледяным презрением: что люди плесень, слабая и никчемная, что мы годимся лишь на одно «спустить пару раз».

И теперь он, великий Сириус Бестужев, почти что удостоил меня этой «чести». Позволил мне считать это отношениями, чтобы мне, жалкой человечке, было не так горько в его постели.

Мерзко. От одной этой мысли стало физически тошнить. Я вжала голову в подушку, пытаясь задохнуться, исчезнуть, и громко, по-детски всхлипнула. Как же больно... Больно от осознания собственной слабости. От того, что мне нечего ему противопоставить. Ни силы, ни власти, ни даже воли собственного тела, которое предательски таяло под его ладонями. Я не понимала этих реакций. Они были чужими, постыдными, как будто во мне жил кто-то другой темный и покорный.

Слезы текли ручьем, оставляя мокрые пятна на шелковой наволочке. Я утонула в самосожалении, так увлеченно жалела себя и свою сломанную жизнь, что совершенно не заметила, как тяжесть на краю кровати заставила матрас мягко прогнуться.

Я вздрогнула и, повернувшись на спину, застыла. Пушок. Огромный белый пес Бестужева лежал поперек кровати, устроив свою тяжелую, мохнатую голову мне прямо на живот.

Его умные, светло-голубые глаза, такие похожие на глаза хозяина, но без их ледяной жесткости, пристально смотрели на меня. Длинные заостренные уши были настороженно подняты, а во взгляде читалось такое странное, почти человеческое понимание, что у меня снова перехватило дыхание.

— Пушок... — прошептала я хрипло, садясь на кровати.

Пес тут же поднялся и сел рядом, склонив голову набок. Он смотрел на меня так преданно, так безоговорочно, словно я была центром его вселенной. И в этих глазах не было ни капли насмешки, ни капли оценки. Только тихое, безмолвное сочувствие.

Я не сдержалась. С рыданием, вырывающимся из самой глубины души, я обвила его мощную шею руками и уткнулась лицом в густую, чистую, пахнущую снегом и свежестью шерсть. И снова зарыдала. Теперь уже не от бессильной ярости, а от этой неожиданной, немой поддержки.

Пушок сидел неподвижно, как скала. Он не вырывался, не пытался вылизвать лицо, не рычал. Он просто позволял мне плакать, принимая в свою шерсть все мои слезы, всю боль, все унижение.

Я не знаю, сколько прошло времени — минута, пять, десять. Но в какой-то момент он мягко, но настойчиво одной тяжелой лапой надавил мне на плечо, заставляя лечь обратно. А затем снова уложил свою голову мне на живот, сверху придавив ее еще и своими лапами, словно пытаясь пригвоздить меня к кровати, не дать разлететься на кусочки.

Он был тяжелым, очень тяжелым, и это давление было удивительно успокаивающим. Он прикрыл глаза, его дыхание стало ровным и глубоким. А я лежала и смотрела в идеально ровный, белый потолок комнаты Сириуса Бестужева, изредка еще вздрагивая от остаточных всхлипов.

Слезы в конце концов прошли, оставив после себя пустоту и тяжесть под веками. Но ответа на главный вопрос, вертевшийся в голове, я так и не нашла. Как жить дальше? Что делать, когда твоя жизнь больше не принадлежит тебе, а твое сердце и тело стали полем битвы, на которой ты терпишь сокрушительное поражение с пугающей готовностью? Потолок безмолвствовал.