Бесчувственный. Ответишь за все

39

Мы стояли друг напротив друга, замершие в немом поединке. Воздух в кафельном помещении туалета был тяжелым, влажным, им было трудно дышать, каждый глоток приходилось проталкивать в легкие усилием воли. Я чувствовала, как мельчайшие капли влаги оседают на моей коже, смешиваясь с потом, выступившим у линии волос.

Злата не сводила с меня взгляда. Ее глаза были лишены всякой теплоты. Они не просто изучали — они скальпелем вскрывали мою защиту, мою жалкую попытку сохранить лицо. Я пыталась держать ответный взгляд, но чувствовала, как внутренне съеживаюсь, превращаясь в маленький, испуганный комочек.

Она медленно, с преувеличенной, почти театральной неспешностью, вытащила из кармана своих узких, идеально сидящих джинс черную пачку. Стики. Я слышала о них — эти вонючие палочки для оборотней, смесь табака, трав и бог знает чего еще, что успокаивало их звериную нервозность или, наоборот, подстёгивало её.

Она одним отточенным движением вставила один стик в тонкий серебристый мундштук. Щелчок зажигалки прозвучал в гробовой тишине оглушительно, как выстрел. Пламя осветило ее высокие скулы, идеальную линию бровей, полные, холодные губы на долю секунды, отбрасывая резкие тени, которые делали ее лицо еще более жестоким и прекрасным.

И тогда понеслось. Запах. Он ударил по обонянию не сразу, а сначала заполнил пространство вокруг нее, как туман. Сладковатый, приторный, как перезрелая, начинающая гнить малина. Затем к нему присоединились другие ноты — острые, звериные, дикие. Запах мокрой псины, только что вылезшей из грязной лужи и вывалявшегося в прелой, влажной соломе. Этот микс был настолько отвратительным, что мой желудок сделал болезненный кувырок. Меня затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью, словно от внезапного холода. Отвращение, густое и липкое, подкатило к горлу.

— Ну и что ты молчишь? — ее голос был низким, с легкой, соблазнительной хрипотцой, которую дым делал еще более выраженной. Он царапался по моим оголенным нервам, как наждачная бумага, сдирая тонкий слой самообладания. — Рассказывай.

Она затянулась глубоко, прищурив свои ледяные глаза от наслаждения. Затем медленно, с вызовом, выдохнула плотное облако отравленного, вонючего воздуха прямо мне в лицо. Я инстинктивно отшатнулась, подняв руку, как будто могла отгородиться от этого физически. Дым обжег глаза, они мгновенно заслезились. Я закашлялась, глубоко и надсадно, пытаясь вытолкнуть из легких эту гадость.

— Что рассказывать?

Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как пол подо мной стал зыбким, ненадежным. Я была как букашка, пришпиленная к картону булавкой — беспомощная и целиком на виду. Ненавидела себя за эту слабость, за эту подобострастную ноту, что прозвучала в моем голосе.

— Какого это — трахаться с чужим женихом? — Она произнесла это абсолютно спокойно, ровным тоном, каким говорят о погоде. В ее голосе не было ни злобы, ни истерики. Только холодная, смертоносная констатация факта. — Больше ты рассказать ведь ничего не сможешь. Грязь.

Грязь.

Слово не просто прозвучало. Оно повисло в прокуренном воздухе, стало осязаемым. Оно было липким, грязным, жирным. Выбило воздух, заставило судорожно глотнуть. Во рту тут же появился отчетливый вкус меди, крови, и горький привкус пепла — от ее проклятых стиков. Я почувствовала, как по щекам разливается жгучий румянец стыда.

— Я не понимаю, о чем ты.

Глупая, детская, беспомощная отмазка. Я сама не поверила своим словам. Они повисли в воздухе жалким, никчемным лепетом.

— Не ври. Твой пульс тебя выдаёт. — Она усмехнулась. Звук был коротким, беззвучным, лишь легкий выдох, но от него по коже побежали мурашки. Ее глаза, эти светлые, почти прозрачные озера льда, медленно ползали по мне, изучая каждый сантиметр. — Ты ездишь с ним. А значит, и живешь. Хочешь сказать, он тебя не трахает?

Она сделала паузу. Длинную, мучительную. Время словно замедлилось, растянулось, как жвачка. Я слышала, как где-то капает вода из крана. Кап-кап-кап. Ровно в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

— Хотя... Ты посредственность конечно, но… — она окинула меня еще одним, заключительным, оценивающим взглядом с ног до головы. Взглядом опытного товароведа, определяющего сортность товара. — Одета в шмотки, которые стоят дороже, чем твоя шкура.

Посредственность.

— Таких как ты — сотни. — Она сделала очередную неспешную затяжку и выпустила дым аккуратным, идеальным колечком, которое медленно поплыло к потолку. — Ничего интересного. Чем зацепила, не пойму?

Она сделала шаг вперед. Затем еще один. Ее запах — дорогие, холодные цветочные духи, намертво перебитые этой адской смесью дыма и ее звериной сущности — ударил в нос с новой силой. Я отпрянула назад, пока моя спина не уперлась в холодный, неподвижный кафель стены. Бежать было некуда. Я была в ловушке. Запертая в туалете с самым настоящим воплощением моих кошмаров.

— Умением ноги раздвигать? — она наклонилась ко мне так близко, что я увидела мельчайшие блестки в ее глазах-льдинках. Ее шепот был сладким, ядовитым сиропом, заливающим уши. — Или сосешь хорошо?

Тошнота. Горячая, кислая волна подкатила к самому горлу. Стыд. Жгучий, всепоглощающий, сжигающий изнутри стыд залил меня с головой. Мои руки сами сжались в кулаки так, что ногти, коротко остриженные, все равно впились в влажные ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль. Острая, ясная, отвлекающая. Единственное, что казалось реальным в этом кошмаре.

Ударь ее. Ты не виновата, что он овладел твоим телом!

Кричи.

Плюнь ей в это идеальное, надменное лицо!

Сделай что-нибудь!

Но я не могла. Я стояла, вжавшись в холодную стену, парализованная этим леденящим презрением, этой неоспоримой силой, что исходила от нее. Эта женщина, это создание из другого, высшего мира, своим одним присутствием, своими словами, своим взглядом вбивала в меня мое место. Место вещи. Место грязи под каблуками таких, как она.

Я смотрела на нее. На ее безупречную, будто выточенную из мрамора внешность и осанку, полную врожденного превосходства. И чувствовала, как у меня пересыхает во рту, словно я наглоталась песка. Как сердце колотится где-то глубоко внизу, в пятках, выбивая сумасшедший, панический ритм. Как по спине, смывая пот, бегут ледяные мурашки страха.

Она видела это все. Видела мой страх, как он пляшет в моих глазах. Видела мой стыд, разлитый алым пятном по щекам и шее. И ей это нравилось. В уголках ее губ играла легкая, торжествующая улыбка.

Чем я зацепила? Ничем. Я была просто удобной игрушкой, которая оказалась под рукой. Грязной, посредственной, но на время занятной. И сейчас меня ломали об колено, чтобы я не забывала о своей истинной цене. Чтобы я не заносилась.

— Я скажу один раз и ты своим крошечным мозгом должна понять мои слова. Ты уйдешь от него. Исчезнешь словно тебя и не было. Ты как мерзкое пятно на его репутации, а значит и на моей тоже. Тварь, что с тараканом наравне не испортит мою репутацию. Поняла?

Она выпрямилась, с наслаждением, растягивая момент, затянулась последний раз и бросила окурок в раковину. Он упал с тихим, шипящим плевком. Ее взгляд скользнул за мою спину, к двери, и ее губы искривились в новом, едком выражении. Я обернулась, почувствовав присутствие.

В дверном проеме, бледный как полотно, стоял Леон. А я даже не услышала как дверь открылась.

Его лицо было маской из ужаса и какого-то оцепенения. Он смотрел на Злату, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

Девушка медленно, с убийственным спокойствием, перевела взгляд с него на меня и обратно.

— Передай Сириусу, — произнесла она отчетливо, бросая слова в пространство между нами, но адресуя их Леону, — что его сучка плохо воспитана. И что с ней нужно быть… жестче.

С этими словами она плавно, как тень, скользнула мимо него в коридор, не удостоив его больше ни взглядом. Ее каблуки отстучали по бетонному полу удаляющуюся дробь, звук, который врезался в память.

Леон стоял неподвижно секунду, две. Казалось, он не дышал. Потом он резко, почти броском, ринулся в туалет, захлопнув дверь с такой силой, что кафель на стенах, казалось, задрожал. Его глаза, дикие и широкие, впились в меня.

Он подскочил ко мне, его руки, сильные и цепкие, впились мне в плечи, прижимая к стене. Он не больно сжимал, но в его хватке была паника, отчаянная, неконтролируемая.

— Ты цела? — его голос сорвался на хриплый шепот. — Она тебя тронула? Покажи!

Он быстро, почти грубо, окинул меня взглядом, его пальцы скользнули по моим рукам, как будто он искал следы ударов, ссадины, любые признаки физического насилия. Его дыхание было частым, прерывистым.

И вот тогда, когда он, казалось, убедился, что со мной все в порядке, с ним произошла разительная перемена. Его взгляд, до этого полный тревоги, внезапно стал… другим.

Он смотрел на меня, но словно видел что-то сквозь меня. Его пальцы разжались. Он резко, чуть ли не с отвращением, отшатнулся от меня, как от чего-то горячего или заразного. Он сделал шаг назад, потом еще один, наткнулся на раковину и замер, сжимая ее край так, что костяшки его пальцев побелели.

— Черт… — это слово вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, тихо, но с такой силой самоедства и гнева, что мне стало холодно. — Черт.

И все мое существо, все мое израненное самолюбие, истолковало этот жест, это отшатывание, этот шепот, совершенно однозначно.

Он испачкался.

Прикоснулся к грязи. К той самой «грязи», какой меня назвала Злата.

Он почувствовал то же самое, что и она. То же отвращение. Тот же позыв отстраниться.

Я стояла, все так же прижавшись к стене, и смотрела, как он стоит, отвернувшись, с напряженной спиной, и слышала его тяжелое дыхание. Слова Златы все еще звенели в ушах, но теперь к ним прибавилось вот это молчаливое, но такое красноречивое отшатывание.

Леон привёл меня к машине Сириуса. Его пальцы всё ещё слегка дрожали, когда он открыл мне дверь, и он избегал моего взгляда. Такое ощущение, что он прикасался к чему-то заразному. Это жгучее, унизительное ощущение заставляло меня сжиматься внутри. Я залезла на заднее сиденье, уткнувшись лбом в холодное стекло, и погрузилась в оцепенение.

Не знаю, сколько я так просидела. Время растянулось, стало вязким и безразличным. Дверь со стороны водителя открылась, и в салон ворвался свежий, холодный воздух. Я даже не пошевелилась.

— Пересядь вперед.

Голос Сириуса был ровным, безразличным. Спорить не хотелось. И видеть его — тоже. Подчинилась молча, на автомате, словно робот, перебралась на переднее сиденье. Мы поехали. Город за окном мелькал беззвучным, размытым пятном. Я видела ничего и никого.

Мы приехали быстро. Как только машина остановилась, я выпорхнула из неё, не дожидаясь, и быстрыми шагами, почти бегом, направилась внутрь.

Я швырнула рюкзак на огромную, безмолвную кровать и замерла, пытаясь отдышаться. И тут же меня осенило. Резко, как удар тока. Телефон. Мама. Боже мой, мама. Она с ума сходит! Все эти дни… она же не знает, где я, что со мной. Она звонит, пишет, а я не отвечаю. Её воображение уже нарисовало самые страшные картины. У неё давление… Сердце сжалось от новой, острой боли. Телефон. Мне нужен был мой телефон.

Решимость, подогретая паникой за маму, придала мне сил. Его дверь была приоткрыта. Я толкнула её и застыла на пороге.

Он сидел за массивным столом из темного дерева. На нем были только низкие спортивные штаны. Мощные плечи, покрытые сетью старых шрамов, были расслаблены. На них наброшено было белое полотенце. С его мокрых, темных волос стекали капли воды, оставляя влажные следы на коже и ткани полотенца. Он что-то печатал на своем компьютере, монитор отбрасывал холодный, синеватый свет на его профиль.

Он был красивым. Божественно, несправедливо красивым. И так же смертельно опасным. Холод исходил от него волнами, несмотря на только что принятый душ.

— Зачем ты пришла?

Он даже не отрывал глаз от монитора. Его пальцы продолжали стучать по клавиатуре. Этот звук, такой обыденный, казался сейчас верхом издевательства.

— Я пришла за своим телефоном, — мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Верни мне его.

— Нет. Если это всё, то можешь идти.

Он отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи. Я почувствовала, как внутри всё закипает. Паника за маму смешалась с накопившимся унижением и злостью.

— Верни мне мою вещь! — голос дрогнул, выдавая моё отчаяние. — Она мне нужна!

Наконец-то он оторвал взгляд от монитора. Медленно, не спеша, окинул меня с ног до головы долгим, оценивающим взглядом. В его ледяных глазах было только холодное любопытство хищника, наблюдающего за дергающейся добычей.

— Я не чувствую, что она тебе нужна, — произнес он с убийственной рассудительностью. — Если бы тебе была нужна эта вещь, ты попросила бы её по-другому.

— Как по-другому? — вырвалось у меня, хотя какая-то часть мозга уже кричала, что лучше бы я этого не знала.

Он откинулся в кресле, и его губы тронула та самая, знакомая, порочная усмешка.

— На коленях. Под моим столом.

Воздух вырвался из моих легких со свистом. По щекам, шее, груди разлился жгучий, предательский румянец. Я почувствовала, как горит всё лицо.

— Какой же ты подонок! — слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Я была смущена, возмущена, унижена до самой глубины души. — Как ты можешь так себя вести?! Предлагать мне такое?!

— Я всего лишь предложил тебе занять свой болтливый рот чем-то полезным, — парировал он, и его взгляд сузился, стал холодным и колким. Ему явно не понравился мой тон. Но мне было уже плевать.

— Ты мерзкий ублюдок, слышишь?! — я почти кричала, трясясь от ярости и обиды. — Если ты сейчас же не вернёшь мне мой телефон, я уйду! Прямо сейчас! И мне будет плевать, как ты будешь меня возвращать! Я пойду в полицию и расскажу им всё, что ты со мной сделал!

Последние слова повисли в воздухе, звенящие и опасные. И тут в его глазах вспыхнуло то самое синее пламя. То, что я видела лишь мельком, но что обещало только боль и разрушение. Оно плясало в глубине его зрачков, леденящее и яростное.

Он медленно, с преувеличенной, хищной неспешностью, поднялся со своего стула. Он был таким высоким, таким мощным. Его тень накрыла меня целиком. Я инстинктивно сделала шаг назад, натыкаясь на косяк двери.

Он подошел вплотную. Воздух сгустился, насыщенный его гневом и дикой, необузданной силой. Он наклонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую каплю воды на его ресницах.

— Ну-ка, повтори, зверушка, — его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. — Куда ты там собралась?