Бесчувственный. Ответишь за все

44

Он навис над моим телом, отрезав путь к отступлению, и его дыхание, горячее и влажное, опалило мои губы, заставив их похолодеть в предвкушении. Глаза, казалось, гипнотизировали меня, затягивая в свою ледяную, бездонную глубину. Они были как Антарктика — прекрасная, смертоносная и непостижимая, сулящая гибель и обещающая неизведанное блаженство. А потом его губы обрушились на мои, и время остановилось.

Это не было похоже на наш первый поцелуй в машине, тот был яростным, грубым, полным гнева и желания подчинить. Этот поцелуй был другим. Он сминал мои губы с такой силой, что в висках застучало, но в этой ярости сквозила какая-то отчаянная, неистовая нежность, словно он пытался не просто взять, а впитать меня в себя. Я успела только рвано, сдавленно вдохнуть, захлебываясь его запахом. Холодным ветром, дорогим дымом и чем-то диким, первозданным, что было сутью его. И он проник глубже, его язык властно и в то же время с пугающим искусством углубляя поцелуй, выискивая самые потаенные уголки, заставляя их отзываться дрожью.

Его губы творили нечто, не поддающееся пониманию. Они не просто брали, они исповедовались, заставляли отвечать той же откровенностью, вынуждали сдаться добровольно, предать саму себя.

Я сама не помнила, как мои руки, будто отделившись от тела, взметнулись вверх и вцепились в гранит его плеч, а потом обвили его шею, прижимая его ближе, стирая последние остатки дистанции.

Сознание пылало и плыло маревом, теряя границы реальности, растворяясь в осязаемой плоти. Единственным якорем, единственной правдой были его прикосновения. Жгучие, властные, лишающие воли и дарящие ее вновь в этом странном, извращенном симбиозе.

С низким, победным рыком, идущим из самой глубины его груди, он оторвался от моих губ, и я почувствовала, как холодок пробежал по моей оголенной коже. Он сорвал с меня одеяло, и этот жест был лишен прежней грубости, в нем была лишь стремительная, хищная целеустремленность.

Его губы прильнули к моей шее, и я зажмурилась, ожидая боли, но вместо нее пришло нечто иное. Его губы целовали, покусывали, оставляя на коже следы, которые пылали не болью, а странным, щемящим блаженством.

Это было так сладко, так мучительно приятно, что я вся задрожала, бессознательно выгибаясь под ним, подставляя ему больше кожи, моля безмолвно о продолжении. Я не могла и представить, что простые поцелуи могут разжигать в крови такой всепоглощающий пожар, способный выжечь дотла все — страх, стыд, память, оставив лишь животный, первобытный трепет.

Запоздало, сквозь туман наслаждения, до меня дошло, что я уже полностью обнажена. Он сорвал мою футболку и шорты с той же легкостью, с какой срывают ненужные лепестки с цветка, и отшвырнул их в темноту, и этот жест был полон такого окончательного присвоения, что по телу пробежали мурашки. Сквозь мрак комнаты его взгляд, плотоядный и невероятно интенсивный, скользил по моему телу, и под этим взглядом кожа горела, словно от прикосновения раскаленного металла, и хотелось то ли закрыться, то ли подставить себя ему целиком.

Воздух стал густым и раскаленным, словно пар в бане, им было трудно дышать, каждый глоток был наполнен им, его запахом, его сущностью. В тот момент, когда Бестужев раздвинул мои ноги и лег между ними, весь мир сузился до пространства этой кровати, до точек соприкосновения наших тел. Он прокладывал поцелуями дорожку от мочки моего уха к ключице, а затем ниже, к груди, и каждый его поцелуй был словно обжигающая капля, оставляющая на коже след вечности.

Его большие, сильные ладони, способные ломать кости и крушить судьбы, с неожиданной, почти шокирующей нежностью легли на мою грудь, сжимая ее, и я бессознательно выгнулась, глухой стон вырвался из горла, и я желала лишь одного — продлить это опьяняющее, грешное удовольствие, забыть о том, кто мы есть.

Он обхватил меня одной рукой под талией, прижимая к своему горящему, напряженному торсу, и в этом движении была не только похоть, но и какая-то странная, звериная потребность в близости. А его губы нашли сосок. Сначала он просто обвел его кончик влажным, горячим языком, заставив меня вздрогнуть и издать звук, которого я сама от себя не ожидала. А потом было легкое, игривое, но оттого не менее властное прикусывание.

Удовольствие, острое и яркое, как вспышка в кромешной тьме, прострелило все мое естество, сконцентрировавшись внизу живота в тугой, сладкий и невыносимый узел, готовый вот-вот развязаться.

И именно в этот миг, на самых задворках затуманенного, отравленного наслаждением сознания, отчаянно забилась, словно пойманная в клетку птица, последняя трезвая мысль: Все это неправильно. Ты ему не ровня. Ты вещь. Сейчас будет больно. Он использует тебя. Он презирает тебя. Очнись, пока не поздно!

— Нет… — вырвался у меня сдавленный, хриплый шепот, больше похожий на стон. — Сириус… не… не нужно…

Он оторвался от моего соска и посмотрел на меня снизу вверх. В темноте его глаза из-под полуприкрытых век казались пьяными, мутными от желания, лишенными привычной ледяной ясности. Он словно и сам не совсем соображал, что творит, плывя по течению той же темной, коварной реки, что затянула и меня.

— Молчи, — его голос был низким, хриплым, обволакивающим, словно черный бархат. Это был не приказ, а заклинание, сметающее последние баррикады разума.

— Это не правильно, — настаивала я, пытаясь найти в себе силы сопротивляться, цепляясь за логику, как утопающий за соломинку, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты ведь… ты ненавидишь меня…

— Нет, — он отрезал резко, и в его глазах, на миг прояснившихся, мелькнула та самая стальная, неоспоримая убежденность. — Это единственное правильное, что происходит между нами.

Он оторвался от меня и отпустил. Мгновенная пустота и холод обожгли сильнее любого его прикосновения. Воздух с шипением ворвался в легкие, и стало так одиноко и холодно, что внутри все сжалось в ледяной ком, и дикое, постыдное желание захныкать, умолять его вернуться, забыв о гордости, о принципах, о самом себе, затопило меня с головой. Но он не ушел.

Он уперся коленями в матрас, и в следующее мгновение его руки, сильные и безжалостные, подхватили мои ноги за лодыжки и закинули их к себе на плечи. Его тело, горячее, как адское пламя, обожгло меня новой волной жара, сжигающей последние остатки стыда.

Но хуже, куда хуже было то, что он сделал потом. Он наклонился, и его губы прикоснулись к моей щиколотке. Легко, почти невесомо, он прикусил выступающую косточку, а потом, медленно, с наслаждением, словно вкушая неведомый плод, провел шершавым, горячим языком по тому же месту. Этот жест, одновременно животный и невероятно интимный, взорвал мой мозг. Это была не просто ласка. Это было так горячо. Как метка. Признание. Ритуал, смысл которого был скрыт от меня, но от которого заходилось сердце.

— Что ты… — прошептала я, и голос мой сорвался, не в силах вымолвить больше, выразить всю бурю смятения, страха и странной, пронзительной нежности, которую вызвало это действие.

Он не ответил. Ему не нужны были слова. В следующее мгновение он вошел в меня. Не с сокрушительной яростью, как в первый раз, а одним мощным, уверенным и безостановочным толчком, который выбил из моих легких весь воздух, вырвав громкий, протяжный, похожий на рыдание стон, рожденный где-то в самой глубине души. Я даже не знала, не подозревала, что мое тело способно на такое, что его член внутри меня может приносить не боль и унижение, а такое всепоглощающее, дикое чувство полноты, блаженства и… принадлежности.

Его движения сначала были рваными, а дыхание резким, словно он с трудом сдерживал бурю, готовую уничтожить все на своем пути. Он замер, погруженный в меня до предела, и я почувствовала, как напряглись мускулы его тела. Его голова запрокинулась, и он, сцепив зубы, выругался едва слышно, хрипло и сдавленно, будто проигрывая последнюю битву с самим собой.

Остановился всего на миг, чтобы в следующий обрушиться на меня снова. Придавливая мощным телом и поцелуем, пробирающим до нутра. Прижал свои губы к моим, властно и в то же время так глубоко, заставляя отвечать, входя в такт этому безумию, медленно, глубоко, невыносимо сладко, достигая самых сокровенных глубин.

От этого нового, размеренного, но невероятно проникающего ритма, в котором была и ярость, и нежность, и какая-то древняя, как мир, печаль, у меня подкосились бы ноги, если бы я стояла. Мои лодыжки сами сплелись у него на пояснице в диком, инстинктивном желании притянуть его глубже, пришпорить, заставить ускориться и в то же время продлить это мгновение до бесконечности.

Над моим ухом, в самом чувствительном его месте, прозвучал его низкий, с хрипотцой, смешок, обжигающий кожу.

— Какая ты ненасытная детка…

Эти слова, сказанные с той самой, знакомой порочной усмешкой, но на этот раз без злобы, а с каким-то странным, темным одобрением, стали последним спусковым крючком. Та самая пружина, что сжимала мое нутро в тугой, болезненный комок страха и сопротивления, вдруг разжалась с такой силой, что я перестала существовать.

Мир взорвался ослепительным белым светом, поглотившим все. Я сгорела и превратилась в пепел, чтобы воскреснуть вновь, рожденная заново в этом катаклизме.

Мысли, страхи, сама реальность. Все это обратилось в прах. Осталась только волна за волной накатывающее, освобождающее, вселенское удовольствие, вырывающая из самого горла долгий, надрывный, блаженный стон, в котором было и отчаяние, и освобождение, и признание собственного поражения, которое ощущалось как величайшая победа.

Его оглушительный, победный рык, звериный и первобытный, прокатился по комнате, становясь последним аккордом этой безумной симфонии, вибрацией, в которой растворилось мое я.

Я почувствовала, как он изливается в меня, горячими, живыми пульсациями, заполняя все внутри, и это ощущение было не отталкивающим, а… завершающим. Ставящим точку. Закрепляющим новую, страшную и неотвратимую реальность.

Он не отстранился сразу. Он рухнул на меня, прижимая к матрасу всей своей тяжестью, его влажное от пота тело было единственной реальностью, якорем в бушующем море ощущений. Наше дыхание, частое и прерывистое, смешалось в один неровный ритм.

Потом он медленно, будто через силу, поднял голову и посмотрел мне в глаза. В темноте я не видела их выражения, но чувствовала его взгляд, тяжелый, пристальный, вопрошающий. Он наклонился и снова поцеловал меня. Уже не властно, не страстно, а как-то… задумчиво. Почти нежно. И в этом поцелуе, в этой гробовой тишине, наступившей после бури, я с леденящим ужасом и странным, щемящим предвкушением осознала — что-то сломалось безвозвратно. Или, наоборот, встало на свои места, обнажив голую, неприкрытую правду. И пути назад уже не было. Это была пропасть, темная и пугающая, но в эту пропасть теперь хотелось бросаться снова и снова, потому что только в падении я чувствовала себя по-настоящему живой.