Бывшие. (не)нужная наследница для миллиардера

11

Глеб

Походу передавил. Лерка заходится в до того ненормальной истерике, что мне, здоровому мужику, не по себе становится. Если с дочкиными слезами кое-как удалось справился, то две ревущие женщины мне уже не по силам. Приходится утащить Ромашкину подальше, пока Вика спокойно занимается игрушками, чтобы не провоцировать девочку.

Иного выхода не вижу и запихиваю Валерию под душ. Сделать его ледяным не решаюсь, так что слежу только за тем, чтобы она не намочила медицинские повязки, поддерживая на весу обе ее руки своей одной. И только выключив воду понимаю, в какое дерьмо сам себя загнал. Потому как, чтобы вытащить мокрую Ромашкину из ванной, мне приходится ее раздевать. Надежды на то, что она отомрет и вытрется самостоятельно, никакой.

Стараюсь все делать с профессиональной отстраненностью доктора. Твержу себе, что видел ее обнаженной, и не раз. Но не реагировать не получается. Роды сделали Валерию более женственной и еще более манящей. Изгиб бедер стал круче, а грудь – пышнее. И на фоне всего этого богатства талия, словно не тронутая беременностью, смотрелась еще тоньше. Лишь один изъян нашелся на гладкой молочной коже – маленький шрам. Видимо Лере делали кесарево.

Даже при таких ненормальных обстоятельствах мое тело реагирует, доказывая, что я не железный. Всегда реагировало на НЕЕ. От одного лукавого взгляда или невинного поцелуя становилось готовым для чего-то большего. Для своей девочки я всегда был готов. Чувствую, как кровь начинает бежать быстрее по венам, а инстинкты требуют обойтись как полагается с голой женщиной. Им невдомек, насколько у нас с ней все сложно.

Даю себе немного времени прочистить мозги и сбегаю в комнату к дочери. Малышка вяло и как-то лениво ковыряет часы – похоже, новой игрушки не хватило надолго. Хорошо хоть мультики увлекают кроху сразу же, стоит мне только включить телевизор. Отлично. Надеюсь, нам с ее мамой хватит времени поговорить.

Мне необходимо услышать историю всю целиком. Потому что те фразы, которые в порыве эмоций бросала Лерка, больше похожи на бред и никак не вяжутся с тем, что в свое время поведала мне мать.

– Выкладывай все по порядку. Честно, внятно и без истерик, – требую у Ромашкиной и сажусь напротив. Хочу видеть ее глаза, чтобы по ним определить правду. Хоть и знаю: искусно врать – едва ли не главный талант сидящей рядом женщины.

Лерка вперивается взглядом куда-то повыше моего плеча, но начинает говорить:

– Твоя мать узнала о моей беременности едва ли не раньше меня самой. Но это и не удивительно, правда? – ее красивые губы трогает печальная улыбка. – Учитывая, что моим здоровьем занимался ваш семейный врач…

– С чего ты взяла? – не выдерживаю и грубо перебиваю. Мне достается снисходительный и вместе с тем наполненный горечью взгляд.

– С того, что, в тот день, когда я была на приеме у врача и узнала радостную новость, то первым делом поспешила к тебе в офис, сообщить о ней, – лицо Валерии вдруг искажается болезненной мукой, она зажмуривается на несколько мгновений, но довольно быстро берет себя в руки и продолжает. – Но у входа меня перехватила Эмма Викторовна и очень настаивала на срочном разговоре. От нее-то я и узнала, что рожать наследников Арсеньеву лично мне не следует. Оказывается, мое присутствие Эмма Викторовна еще терпела – раз уж тебе так приспичило баловаться экзотикой, – Лера хмыкает, явно цитируя мать, и по привычке тянется пальцами к пятнышку в форме знака бесконечности на изящной шее. Вспоминает о медицинских повязках и тут же одергивает руку. Когда-то я любил часто прикасаться к этой отметке губами и заверять, что она – наш личный с ней талисман и обозначает, что мы всегда будем вместе. Время рассудило иначе. – Однако позволить, чтобы в вашем светлом роду появился наследник с витилиго, твоя мать не могла. Она была очень убедительна в своих речах и в том, насколько я тебе не подхожу, – голос Леры становится совсем тихим, едва слышимым, будто ей больно говорить. – Так что я взяла деньги, пообещав сделать аборт и никогда не бросать тень на величие вашего семейства. Как видишь, я вас обманула, – добавляет в конце она.

– Это все? – склонив голову смотрю на бывшую.

Потому как версия матери о событиях того дня разительно отличается от только что услышанной мной. Правда, там отсутствует информация о беременности, так что верить ей до конца я тоже не могу. Да и живет Ромашкина более чем скромно, так что после разрыва со мной она явно ничего не поимела. И в этом кроется еще одна нестыковка.

Я всегда считал, что она предала меня ради больших денег, но как раз их следа я и не вижу в этой обычной квартирке. Вот только если допустить, что Ромашкина сейчас говорит правду, то получается, что все это время врала мне родная мать. И хоть от Леры она никогда в восторге не была, я знаю точно, до откровенных подлостей никогда не опускалась.

Отвечая на заданный ранее вопрос, Лерка жмурится и выпаливает слишком быстро:

– Это все!

Слишком похоже на вранье.

– Даже в кабинет ко мне в тот день не заходила? – прищуриваюсь пытливо. А Ромашкина подпрыгивает, словно пойманная с поличным.

Лера

Не могу сказать Арсеньеву, что видела его измену! Просто вслух не получается произнести. Словно это меня унижает, делает никчемной и жалкой, а не показывает его гнилое нутро.

– После разговора с Эммой Викторовной как-то не до того было, – говорю глухо. Глеб долго смотрит, но я каким-то чудом выдерживаю его проницательный взгляд.

– Хорошо, – тянет он, словно уступая, но я чувствую: не верит. – А за фотографированием моих рабочих документов она тебя застала до или после того разговора? – щурится испытующе.

Я вздрагиваю. И, кажется, теперь знаю, что такого наговорила Эмма Викторовна сыну, что он даже не стал меня искать после исчезновения.

– А доказательства будут? – повторяю слово в слово фразу Арсеньева и улыбаюсь печально.

Больно осознавать, что совсем немного потребовалось этой женщине, чтобы развести нас в разные стороны. Правда, если бы не измена Глеба, ничего бы у его матери не вышло.

– Того, что ты, пользуясь доверием, пробралась в мой кабинет и шпионила для конкурентов? И что моя мать поймала тебя именно за этим занятием, после чего ты свинтила из моей жизни навсегда? – холодно уточняет Глеб. И в его голосе столько железной уверенности, что даже я уже начинаю сомневаться в событиях прошлого.

– Да, – киваю едва заметно. Сердце колотится в преддверии ЕГО правды.

Арсеньев не томит долго.

– Карта памяти твоего телефона. На которой фото моих документов идут вперемешку с нашими с тобой. Ну и слова моей матери, которым у меня до этого момента не было повода не доверять. Она застала тебя на месте преступления, ты добровольно отдала ей носитель информации и исчезла из моей жизни, как я полагал, навсегда.

Ничего не понимаю! Я ведь этого не делала. Так откуда у Эммы Викторовны карта памяти? Моя – до сих пор в смартфоне, где и была все это время.

– Я не делала ничего подобного, Глеб, – хриплю растерянно и смотрю в лазурного цвета глаза. Лишь сизая дымка разочарования и горечи слегка заволакивает их чистый цвет. Поднимаюсь и иду в коридор. Туда, где лежит моя сумочка. Арсеньев следует за мной. – Достань мой телефон, пожалуйста, – прошу тихо. И уже через несколько секунд получаю желаемое. – Открой сам галерею.

Там, под сотнями фото улыбающейся, плачущей, спящей – такой разной! – Викули, скрыто мое прошлое. Наше общее прошлое. И хоть в порыве обостренных дикой обидой и предательством чувств я большую часть снимков удалила, осталась еще целая куча фото, по которым легко можно проследить всю историю наших отношений.

Глеб листает фото внимательно, пристально изучает каждое. По его непроницаемому лицу трудно сказать, верит он моим доказательствам или нет. Способны ли мое слово и простые фото в телефоне перекрыть рассказ его матери?

– Там в основном только снимки, где я одна остались, – тихо комментирую я. – Но ты не можешь не помнить, как и где их делал. Это к тому, что моя карта памяти до сих пор со мной. Ведь если бы ее отобрала твоя мать, мне было бы просто неоткуда взять все эти фотографии. Да и незачем…

Арсеньев блокирует смартфон, убирает его обратно в сумочку и еще долго молчит. Может, обдумывает услышанное? Не знаю… Он ведет меня на кухню, усаживает на диванчик и начинает молча заниматься моими руками.

Осторожно разматывает промоченные слезами повязки, обрабатывает кожу антисептиком, даже дует на раны каждый раз, когда я вздрагиваю или издаю болезненный писк. По новой накладывает слой мази и забинтовывает.

Его движения нежные и в то же время уверенные. Пальцы теплые, а вот дыхание – неровное. Как будто прямо сейчас Глеб стометровку на время бежит. Я же втягиваю воздух с задержками. Чтобы как можно реже чувствовать его такой знакомый запах, от которого мурашки начинают бежать по предплечьям.

«Это все нервы» – убеждаю саму себя и стараюсь гнать прочь любые опасные мысли.

– На той карте памяти тоже были наши фото, – наконец, говорит он, и я вся сжимаюсь. Хочется захлопнуться, как раковине, защищаясь. – Откуда-то же они там взялись…

– Твоя мама следила за нами? – хмыкаю я нервно и хочу обнять себя за плечи, но вовремя вспоминаю о травме. В итоге странно дергаюсь, но продолжаю сидеть перед Глебом, как провинившаяся ученица – перед учителем.

– Если только через публикации в сети, – Арсеньев устало трет лоб. – Не представляю мать, нанимающую частного детектива или подглядывающую за кем-то из-за угла.

Вообще, про Эмму Викторовну Арсеньеву, в девичестве Платову, успешную скрипачку, интеллигентку до мозга костей и супругу олигарха из девяностых, я бы могла много неожиданного сообщить, но существуют вещи, до которых она и правда ни за что бы не опустилась.

– Соцсети! – неожиданная догадка заставляет подпрыгнуть на месте. – Я же тогда почти каждый день публиковала какие-то фотки, – слишком сильно хотелось делиться свалившимся на голову счастьем со всеми вокруг. Но это я, конечно, благоразумно не озвучиваю. – Оттуда легко натаскать какие угодно снимки.

Глеб некоторое время задумчиво смотрит на меня и трет лоб.

– Мне нужно кое-что проверить, – бросает он мне, поднимаясь, и выходит из кухни.