Бывшие. (не)нужная наследница для миллиардера

15

– А вот и мама! – торжественно объявляет Глеб, внося Викулю в комнату.

От того, как эти двое, крохотная девчушка и крупный мужчина, смотрятся вместе, у меня сердце сжимается. Ведь, не окажись Арсеньев таким ветреным, моя дочь могла бы жить в полной счастливой семье. Потому что, стой за моей спиной надежный партнер, я бы не то что с его матерью до победного боролась, весь мир бы заставила вращаться в обратную сторону. Ради собственного ребенка ни за что бы не отступила, знай я, что мы с Викулей ценны и нужны. К сожалению, мне продемонстрировали обратное, самым отвратным и грязным способом.

От того, чтобы хоть как-то прореагировать, спасает звонок телефона. На этот раз моего. Арсеньев тут же идет в коридор, где в женской сумочке лежит гаджет. Попутно что-то нашептывает Вике, держащейся за его крепкую шею. Дочка заливисто смеется, как и все мы поддаваясь очарованию этого тембра.

– Тебе бабушка звонит! – кричит Глеб издалека.

– Сними трубку! – подскакиваю с дивана и бегу навстречу.

Арсеньев, все также держа дочку на руках, прикладывает к моему уху телефон. Викуля сразу начинает довольно лопотать и увлекается моими волосами, дергая их во все стороны и не щадя, удовлетворяя тем самым свой детский интерес.

– Алло! – беспокойство за бабушку накладывается на нервозность от слишком близкого присутствия Глеба, на комок прошлых унижений и обиду за дочь, вынужденную расти без нормального отца. Отрицательные эмоции усиливают друг друга, грозя вот-вот войти в резонанс. И мне жизненно необходимо услышать от бабули хоть какие-то хорошие новости, чтобы продержаться еще немного. – Наконец-то, ба! Я тебе пыталась дозвониться, никто трубку не брал, и в больнице тоже. Ты как? Что врачи говорят?

– Да что они скажут толкового? – ворчит слабым голосом моя старушка. Недовольна – уже хорошо. Значит, есть силы и жизненный запал. Это хоть немного, но утешает. – Заперли меня тут, в этой больнице, и выпускать отказываются. А у меня ты и Викуша без присмотра, как вы без меня справитесь? Тебе же на работу нужно. Я им так и сказала, а они ни в какую. Говорят, с того света я вам тоже не сильно-то помогу. Представляешь? Как же ты теперь, дочка? Ведь только место хорошее нашла…

– Бабуль, у нас все в порядке, – заверяю как можно более искренно. Ведь мои обожженные руки и появление Арсеньева – не такая уж и трагедия, в сущности. – На работе мне дали больничный сегодня, на целую неделю. Я себе ногу немного ошпарила, – привираю, не придумав ничего лучше. Если скажу про поднявшуюся температуру или какую-нибудь кровь из носа, ба так разволнуется, что точно сбежит из больницы. – Ничего страшного на самом деле, доктор посмотрел и выписал мазь, сказал, что за пару дней все заживет. Но в кофейне так испугались, что отпустили меня аж на семь дней. Так что ты лечись, пожалуйста, – стараюсь звучать твердо и даже строго. В возрасте моей бабушки со здоровьем не шутят, а скорая просто так не увозит. – Сейчас в первую очередь подумай о себе, выполняй все предписания врачей и ни о чем не беспокойся. А то я тоже волноваться начну, и молоко пропадет. Как Вика без него будет?

– Точно нога у тебя в порядке? – из всей моей речи ба реагирует в первую очередь на травму. – Давай, домой приеду?

– Ты что, не вздумай даже! – перевожу нервный взгляд на Глеба. Его наглые глаза смеются, откровенно потешаясь надо мной. – Лучше скажи, что врачи говорят? Что с тобой было? Марковна говорила, что вроде как давление.

– Микроинсульт, – нехотя признается ба.

– И ты хотела из больницы уйти? – едва не подпрыгиваю я от возмущения. – Это же очень серьезно, бабуль! Пожалуйста, долечись как положено. Ни одна моя работа не стоит твоего здоровья и жизни, честное слово. Не рвись домой раньше времени, у нас с Викой все будет в порядке.

– Да толку-то от этой больницы, – вздыхает ба, но хотя бы уже не так воинственно. – Никому мы, старики, не нужны. К молодым еще хоть как-то подходят, а мы лежим на койках в коридоре, забытые. Бегут все мимо. Даже не остановится никто, не спросит, нужно ли что.

От слов бабушки становится так погано, что хоть волком вой. А от того, что не могу ей ничем помочь – еще хуже. Прикусываю щеку изнутри, чтобы не разреветься.

– Бабуль, ты попроси врача написать, что тебе нужно, я все куплю и привезу. Заодно и растормошу всех там на отделении. Думают, раз человек пожилой, то и заступиться за него некому? Так я им такого покажу!..

– Ишь, разошлась, – смеется бабушка. И мне самой на душе становится легче. – Не надо ничего показывать, – говорит уже гораздо мягче. – Занимайся нашей девочкой, а у меня все будет хорошо, не пропаду. Все, некогда тебе разговаривать, завтра созвонимся. Пока.

– Пока, бабуль, я тебя люблю, – нехотя прощаюсь.

От бабушки идет такая мощная волна любви и поддержки даже на расстоянии, что я заряжаюсь уверенностью: мы вместе со всем справимся, я не одна.

Арсеньев убирает мой телефон и ни о чем не спрашивает. Да и не зачем. Уверена, он и без того все слышал и все понял. Ну а долго предаваться рефлексии нам не дает Вика. Мы снова как самая образцовая семья на свете ухаживаем за дочкой. Кормим, играем, читаем книги, даже купаем. Правда, в тесной ванной мне места не достается, так что Глеб все делает сам, предварительно выслушав от меня инструкции. Я к ним заглядываю каждые пять минут, чтобы в очередной раз убедиться – все в порядке.

Апогей настигает нас в спальне. Вика, розовенькая после купания, облаченная в пижамку с медвежатами, ложится на мою кровать и начинает ворчать в нетерпении. А меня накрывает понимание, что сейчас должна буду кормить дочку грудью, но без рук сделать этого не смогу.

Глеб

– Глеб… – зовет Лера вдруг ослабшим голосом.

Сердце рвется вниз. Не понимаю, что случилось. Гадкое чувство беспомощности рассверливает внутренности. Вика вроде в порядке, хоть и не очень довольно ворчит, требуя чего-то. А вот Лерка бледная вся, вот-вот в обморок грохнется.

– Что? Плохо стало? Где болит? – подрываюсь к ней и тормошу. И чем дольше Ромашкина не отвечает, тем сильнее нарастает моя паника. – Врачей вызывать? Неотложку?

Что я несу, к херам? Какие врачи в этом захолустье? Если только добить больного, чтоб не мучился.

– Лера, мать твою, – рычу, потеряв контроль. Башку сносит от мысли, что с ней может что-то случиться, а я не в силах помочь. Стою как тупой баран и ничего не делаю. – Да скажи ты уже хоть что-нибудь! – трясу ее за хрупкие острые плечи, впиваясь в нежную кожу пальцами.

Полы халата неприлично разъезжаются, открывая ложбинку, но мы оба не замечаем. Смотрим друг другу в глаза, тонем оба, как будто мир вокруг внезапно исчез. Лерка тяжело сглатывает.

– Вику нужно кормить, – сообщает с такой безысходностью, словно вся еда в округе разом исчезла, а мы вот-вот умрем голодной смертью.

И либо я резко сделался дебилом, что ничего не понимаю, либо у Валерии начались странности.

– Хорошо, – говорю осторожно, гадая, у кого же из нас с ней проблемы. – Давай я схожу на кухню и принесу, ты только скажи, что, – несчастное выражение из карамельных глаз не уходит. – В магазин сгонять надо? – продолжаю играть в угадайку.

– Ее грудью кормить нужно, Глеб! – истерически выдает Лерка, вырывается из моих рук и делает шаг назад. Смотрит на меня как на врага народа.

– И? – все еще не понимаю, в чем тут беда.

– А как я без рук должна это сделать? – практически кричит она. Ее большие глаза полны паники и безысходности.

Медленно до меня начинает допирать.

– Я в ЭТОМ помочь должен? – задаю самый идиотский вопрос на свете. Лера стонет:

– Нет, я не вынесу этого… Просто не переживу…

– Мы справимся, Лер, – пытаюсь поддержать ее, но получается в край по-идиотски. – Мне Вику подержать или… грудь?

В ответ Ромашкина заливается слезами. Мысленно матерю себя на все лады: можно ли было предложить помощь еще херовее?

– Вали отсюда, Арсеньев! – раздается несчастное между всхлипов.

Викуля, следуя примеру мамочки, тоже начинает капризничать. А видеть двух своих девочек безутешно рыдающими для меня уже перебор. Как если бы торнадо и цунами атаковали с двух сторон, грозя зажать в тиски и расплющить. Одну из них срочно нужно остановить, и я даже знаю, которую.

– Прекрати пугать ребенка! – строго прикрикиваю на Ромашкину. Я уже заметил, что мать из нее выше всяких похвал. Ради Вики она на многое способна. В том числе и терпеть меня радом с собой. Если бы ее мать так со мной обошлась, не уверен, что смог бы когда-то простить. Так что все, что требуется, чтобы привести Валерию в чувства, это напомнить о дочери. Чем я и пользуюсь вероломно. – Соберись, Лера! Сейчас мы с тобой объединимся и накормим ребенка. Воспринимай меня как врача, я же тут ради того, чтобы помочь вам с Викой. В конце концов, чего я там не видел? И видел, и трогал, и даже целовал, – понижаю голос, а сам едва не корчусь от острых как перец чили воспоминаний. – Сейчас обещаю даже не смотреть, хорошо? Готова?

– Да, – глухо.

Не сопротивляется и не грозится убить меня – уже хорошо.

– Вот и умница. Как это у вас происходит: сидя, лежа? – приходится брать все в свои руки, потому что Лерка явно не вывозит. Молчит. Натягивает мои нервы как канаты, и даже обвинить ее ни в чем не получается. Не по ее прихоти мы все втроем в этой дерьмовой ситуации оказались. – Давай же, девочка моя, помоги, – прошу из последних сил. И Лера слушается.

– Помоги переодеться в ночнушку, – хрипит еле слышно. И я понимаю: все, победил! Держу морду кирпичом, чтобы не спугнуть ненароком. – У меня специальная.

Ромашкина позволяет залезть в ее шкаф с нижним бельем, и я, как самый честный придурок на свете, отвожу глаза, не разрешая себе любоваться простым хлопком и дерзкими кружевами. Со спины стаскиваю с острых плеч тяжелый халат. Медленно, будто самый желанный на свете подарок разворачиваю. Или бомбу обезвреживаю – одно неверное движение и рванет. Руки дрожат слишком заметно, чтобы Лера всерьез поверила в то, что я смог остаться равнодушным.

Да на моем месте даже импотент бы не смог! Бархатистая нежная кожа – кажется, я даже чувствую едва уловимый цветочный аромат, исходящий от нее, узкая талия, округлые бедра с двумя ничем не прикрытыми полушариями. После душа Ромашкина одевалась самостоятельно – видимо на нижнее белье ее сил не хватило.

– Лер-ра? – сиплю возмущенно. Она так при любом мужике бы по квартире рассекала? А если бы кое-как завязанный халат в неподходящий момент упал? Отшлепать бы заразу по аппетитным выпуклостям, чтобы неповадно было.

– Заткнись, Арсеньев, – цедит сквозь зубы.

Старается казаться отстраненной, но наше общее сбитое дыхание говорит об обратном.