Бывшие. (не)нужная наследница для миллиардера

19

– Не нужно тебе ничего делать, Лера, – шепчет мне Глеб, стискивая сильнее в объятиях и заставляя глотать воздух, что пропитан его личным запахом и немножко ветром. – Позволь мне решить все твои проблемы.

Молчу. Мне нечего сказать ему. По сути, мы сейчас никто друг другу, прошлое не играет роли, а общее будущее невозможно в виду отсутствия перспектив. Но принять протянутую руку Арсеньева – единственный мой выход сейчас. Кроме разве того, чтобы продать почку, пожалуй.

Начать отнекиваться – значит показать себя конченой идиоткой, которой ни за что в жизни нельзя доверить опеку над ребенком. А начать прыгать от счастья и радостно свалить все заботы на Глеба не позволяют внутренние установки.

Вот и зависаю в моменте, давая обнимать себя, делиться силой и возможно строить какие-то планы. А сама лишь неимоверным усилием воли не позволяю возвестись в душе воздушным замкам, где мы с Арсеньевым все еще счастливы вместе, и мое сердце не разлетелось вдребезги из-за предательства.

По рукам бегут мурашки, сердце колошматится в горле, и лишь тихий спокойный голос Глеба как путеводная нить в сумбурном водовороте этой жизни:

– Я рядом и не позволю ничему плохому случиться с тобой или Викой, – продолжает он свой гипноз, в котором я увязаю как глупая муха в варенье.

– Зачем тебе это, Глеб? – наконец размыкаю губы, прекращая обманчивое перемирие. – По сути, мы же чужие люди друг другу.

– Это не так, Лера, – добродушно хмыкает он. – Да ты и сама знаешь это, просто признать не хочешь. Принять не хочешь, меня и то, что я бы хотел тебе дать. Я понимаю, почему, и не собираюсь давить. Но знай, теперь я всегда буду рядом. Второй раз я вас с Викой не потеряю, – он отстраняется и переводит тему так легко, словно ничего жизненно важного сейчас не сказал. – Идем дальше, не стоит зацикливаться на плохом. С этими коллекторами я все решу, больше они тебя не побеспокоят.

И мы пошли. Арсеньев толкал коляску, я двигалась рядом. Косила взглядом на него и тайно наслаждалась тем, как безумно идет Глебу роль отца. Как великолепно смотрится его благородный профиль на фоне безмятежного провинциального вечера. Как он легонько прищуривается, когда ветер бросает в лицо порыв теплого воздуха. Как непривычно умиротворенно его лицо. Как вспыхивают удовольствием и безграничной любовью глаза цвета самого глубокого и чистого моря, когда их взгляд перемещается на спящую дочь.

Молчать невозможно. Меня распирает противоречивыми чувствами, колет желанием произнести хоть-что, и я начинаю рассказывать всякие истории. Показываю место, где стояла железная качель, которая выбила мне зуб, когда мне было лет шесть. Благо тот был молочный. А вот рядом с той черемухой мы с друзьями строили штаб, используя ветки, тряпки и прочий «строительный материал», доступный детям.

Нашлось множество историй из прошлого, скрытых в глубине моей памяти и разбуженных местами из детства, а также присутствием мужчины, при котором страшно было молчать. Ибо мысли и чувства, что атаковали при этом, грозили столкнуть в бездонную пропасть. Приходилось заглушать их зов собственным бормотанием и натужно смеяться в подходящих моментах.

– По сравнению с твоим мое детство было ужасно скучным. Даже и вспомнить-то нечего, – смеется Глеб, и мне чудится в этом чуть хрипловатом звуке безмятежность.

– Как? Ты же мальчишка! Неужели вы не жгли костры и не кидали в них петарды или на худой конец пластиковые бутылки? – искренне удивляюсь я. – Не стреляли из рогаток, не записывали мяч на крышу?

Ловлю понимание, что в прошлом мы ни разу не обсуждали подобные темы. Любили друг друга – да, наслаждались каждой секундой, планировали будущее, работали над прекрасным настоящим, а вот на то, чтобы так, неспешно и без всякого подтекста болтать, времени не находилось.

В столице всегда приходилось бежать. Нестись, сломя голову, чтобы, не дай Бог, никто тебя не обогнал и не занял место под солнцем. Толкались локтями, вырывая в этой гонке крупицы времени друг на друга и не замечая, что движемся в никуда.

– Дети на Рублевке не жгли костры, – с долей грусти улыбается Арсеньев. – Меня с четырех лет возили на занятия скрипкой, бальные танцы, английский, французский и прочую лабуду, которую мать считала необходимой наследнику великой фамилии.

– Бр-р-р, жуть, – передергиваюсь я, наполненная искренним сочувствием к Глебу.

Точнее – к маленькому четырехлетнему мальчику, с пронзительно-бирюзовыми глазами и наверняка аккуратно подстриженными светлыми волосами, из которого мать упорно растила утонченного аристократа. Просто потому, что была повернута на своей родословной. Безусловно великой и от того удушающей. Не позволяющей людям жить так, как им хочется и быть теми, кем они хотят быть.

– Ну, я уже пережил это свое жизненное разочарование, – спокойно жмет широкими плечами Арсеньев. – Перебунтовал. В двенадцать в пику матери забросил всю эту муть и занялся смешанными единоборствами. Отец тогда неожиданно поддержал, заявив, что не дело здоровому парню скакать в трико и пиликать на скрипке. А в восемнадцать я взял его фамилию и ушел делать свой бизнес. Не без помощи, конечно, но все же.

Я в курсе, что Эмма Викторовна, утонченная скрипачка, была вынуждена выйти замуж за бандита – такие тогда были времена. Благо отец Арсеньева действительно ее любил и даже боготворил. Но вот расплачиваться за мезальянс пришлось Глебу. Теми самыми «аристократическими» занятиями, детством без хулиганства и, что самое страшное, нашей дочерью.

– А что теперь? – решаюсь спросить. – Что насчет Вики?

Мне страшно представить, что будет, если мать Глеба узнает про нашу дочь. Не дефектную, а вполне себе здоровую девчушку. Красивую и жизнерадостную. Каток по имени Эмма Викторовна только выглядит миниатюрными, а на деле давит, никого не щадя. Мне ли не знать.

Все это время я ставила ей в вину отказ от родства с нами и деньги, выданные на аборт, и только сейчас задумалась в ужасе: а что, если она признает нас? Потребует дать Вике фамилию Платова и возьмется за ее воспитание? Потребует достойно взрастить наследницу и отберет ее у меня?

Руки, перебинтованные и покрытые свежим слоем мази, начинают откровенно трястись. Кожу покалывает страх, оставляя на ней микроскопические, невидимые глазу ранки. И сквозь них в меня просачивается паника.

– Я не отдам дочь, – хриплю, глядя на Арсеньева распахнутыми в диком ужасе глазами.

Хочется немедленно выхватить свою кроху из коляски и бежать так далеко, быстро и долго, насколько хватит сил. Инстинкты сильнее разума, и вот я уже дергаюсь вперед, врезаюсь в могучее тело Глеба, пытаясь оттолкнуть и пробить себе доступ к дочери.

Сильные руки ложатся на плечи, стискивают, ловко разворачивают и прижимают спиной к твердому торсу. Крепко. Надежно. Тепло. А после одна ладонь перемещается мне на живот, фиксируя, а вторая нежно гладит кожу возле скулы. И какая из них обездвиживает меня надежнее, я сказать не могу.

– Вика – только наша с тобой дочь, – шепчет Глеб рядом с моим виском, успокаивающе и в то же время время твердо. Убедительно. А я, хоть все еще и не могу расслабиться до конца, откидываю голову на крепкое плечо, позволяя Арсеньеву говорить, а себе слушать. – И только мы будем решать, как ее растить и воспитывать. Никого больше я в нашу семью не пущу, Лера, – рокочет с намеком. И мне слышится в этом вибрирующем опасном звуке угроза.

Что он имеет в виду? Точнее – кого? Намекает, что не позволит мне построить отношения с другим мужчиной? Так я в данный момент далека даже от мысли об этом.

– Мы не семья, – возражаю слабо, но Глеб лишь сильнее стискивает меня. Выдыхает воздух протяжно прямо мне в волосы, потом втягивает сквозь них кислород.

Меня же бьет током. И я во всю силу внутреннего голоса верещу, что это от страха. Или напряжения. Но никак не от близости мужчины, единожды предавшего. Мужчины, который держал мое сердце в руках и клялся сберечь, но разбил легко и играючи. В тот самый день, когда я узнала, что ношу его продолжение под сердцем.

Слез уже давно нет. Зато трясет меня словно от озноба.

– Отпусти, – прошу тихо. Так прочувствованно, что только только бездушный бы не ослабил хватку.

– Лера… – зовет болезненно Глеб и позволяет отойти на шаг.

– Не надо, Глеб, – качаю головой. В груди свербит и скребется. Так хочется поверить сладким словам, окунуться в легкую жизнь, дать случиться тому, что так настырно просится наружу. Вот только цена за слабость непомерно высока. Делить мужчину с другими я не умею, делать вид, что ни о чем не знаю – тем более. А наступить себе на горло ради сытой, беззаботной жизни я не смогу, да даже пытаться не стану! – Давай оставим прошлое в прошлом, – мой голос ломается.

– Хорошо, Лера, – на дне казалось бы безмятежной морской лазури я вижу темные воронки, которые засасывают. Крадут кислород и не позволяют выпутаться. – Прошлое я трогать не буду. Но ковать наше будущее ты мне не запретишь.

Остаток прогулки пролетает мимо меня. Слишком глубоко утянул водоворот мыслей. С одной стороны я бесконечно благодарна Арсеньеву за помощь и поддержку в самый трудный момент. За то, каким поистине прекрасным отцом он оказался. За эти несколько дней я стала смотреть на него совершенно другими глазами, открыв новые, неведанные стороны. С другой – Глеб явно хочет от меня отдачи, отличной от простого человеческого «спасибо», чего я дать ему попросту не могу.

Хоть тело и помнит все, отзывается, пробудившись от долгого сна, молит поддаться, разум вопит категорическое «нет». И я согласна с последним. Глеб Арсеньев – то самое испытание, которое мне ни за что не вынести. Не стоит даже и пробовать.

Не знаю, как долго спала Вика. Просто в один момент обнаруживаю, что придерживаю подъездную дверь для Глеба, вносящего внутрь коляску, в то время как дочка о чем-то довольно лопочет и подхихикивает, хлопая огромными глазками.

Вечер проводим по-домашнему. Глеб кормит Вику и меня, самозабвенно играет с дочкой, пока я смотрю какую-то легкую комедию, учит Вику говорить «папа». Получается какая-то белиберда, но они оба довольны.

Я же зависаю в моменте. Позволяю себе просто наслаждаться, не вспоминая о прошлом и не гадая о будущем. Принимая с благодарностью то, что есть. Я словно приняла решение закрыться от раздирающих душу чувств и переживаний и поставила их на паузу. Ничто не изменится, если я буду беспрерывно думать о происходящем, а так хоть получается наслаждаться покоем. Кратковременной передышкой, которую я точно заслужила.

Укладываю Вику на ночь снова я. Глеб помогает натянуть ночнушку для кормления, осторожно, но прожигая при этом таким взглядом, что щеки, шею и ниже начинает печь.

– Выходи, когда малышка уснет, – хрипло говорит он. И я едва не жмурюсь от осознания что это все реакция на простушку меня. Изо всех сил пытаюсь этому не радоваться, но разве сердцу прикажешь?

– Зачем? – мой голос так же подводит.

– Приготовил тебе небольшой сюрприз. Надеюсь, понравится, – улыбается мягко он.