Бывшие. (не)нужная наследница для миллиардера

13

– А Ингу твою тоже радует? – выплевывает Лера, расстреливая меня взглядом.

Чем выдает саму себя. Раскрывается, позволяя понять, что далеко не равнодушна к факту наличия у меня подруги. Ну так я и не обещал верность хранить сбежавшей невесте. Правда теперь, когда открываются новые подробности нашей истории, склоняюсь к выводу, что сильно поторопился.

Сейчас же отбрасываю все мысли об Инге и позволяю себе любоваться Валерией. Тем, как ярко полыхают глаза цвета карамели – словно внутри них настоящий огонь горит. Скольжу взглядом по четкой и острой – обрезаться можно – линии челюсти, по изящной длинной шее, ныряю в вырез огромного пушистого халата, который Лерка умудрилась натянуть самостоятельно, проявляя в очередной раз самостоятельность.

Даже не знаю, что труднее: наблюдать за Ромашкиной, укутанной в одно полотенце, или завернутой в гигантский халат, делающей на контрасте ее еще более хрупкой и трогательной.

– С Ингой я сам разберусь, – говорю чистую правду и на автомате прижимаю Вику к себе. Впрочем, дочка не против.

На Леру и без того слишком много свалилось, чтобы грузить ее еще моими новыми отношениями.

– Избавь меня от подробностей! – она вскидывает перебинтованные руки, и я как малодушный идиот благодарю Бога за этот шанс.

Не ошпарься Лера, я, возможно, никогда в жизни не узнал бы о том, что у меня есть дочь. Крохотная, теплая, жизнерадостная принцесса, похожая на Валерию и на меня одновременно. Сердце щемит у меня, взрослого, состоявшегося мужика, при одном только взгляде на это чудо.

Так что Ромашкина может считать меня последней сволочью и подонком, но я собираюсь выжать из сложившейся ситуации максимум. Придется ей принять и мою помощь, и меня самого, как бы сильно она не сопротивлялась.

– Я здесь, чтобы облегчить твою жизнь, Лер-ра, – перекатываю ее имя на языке, как леденец, и наслаждаюсь получившимся вкрадчивым звуком. И еще тем, как каждый раз вздрагивает Лера. Раньше она таяла, стоило только позвать с особой интонацией, сейчас же явно сдерживает себя, но не может не реагировать. И я кайфую на каждый даже самый крошечный ее отклик. Потому что это значит, что Лерке не все равно. – А не делать ее сложнее.

– Неужели? – хмыкает моя недоверчивая язва.

Переубедить ее не успеваю. Вика вдруг широко и запредельно сладко зевает, а потом укладывает головку на мое плечо. Так доверчиво и тихо. Мощная лавина абсолютно новых эмоций накрывает с головой.

– Что с ней? – голос дребезжит, выдавая тревогу. Только бы с дочкой все было в порядке. Ведь это нормально, когда бодрый младенец вдруг затихает, словно из него батарейки вынули?

– Спать хочет, – Ромашкина отвечает так обыденно, будто сейчас не случилось ничего из ряда вон выходящего.

Наверное, для нее это и есть серые будни, для меня же прорывное открытие, что сродни чуду. Дочь доверилась, почувствовала во мне что-то и расслабилась, приникнув всем телом. Оказывается, это пробивает все щиты и заслоны, когда кто-то такой крошечный и беззащитный выбирает тебя и безоговорочно принимает. Сердце пропускает удар от остро-нежного чувства, затапливающего грудь. Мне словно сладкой ваты туда напихали насильно и присыпали ванилью. А я не то что против такого расклада, я в восторге.

– И что делать? – теряюсь как новобранец в первый день службы.

Понижаю голос до шепота, чтобы не потревожить расслабившуюся дочку. А внутри набирает обороты паника. Укладывать женщин спать, тем более таких маленьких, мне прежде не доводилось. Ромашкина раздраженно закатывает глаза. Хочется отшлепать нахалку, чтобы заставить испытывать совсем другие эмоции, да руки заняты. Обещаю себе оставить это на потом.

– Уложить, – шипит гневно моя мегера. Викуля, очевидно, почувствовав настроение матери, начинает возиться у меня на руках. Издает пробный хнык. Лерка видит, что дело швах, и быстро исправляется: – Иди с ней в комнату, закрой шторы, – командует быстрым шепотом. – Потом поброди медленно по комнате, а после переложи ее в кроватку. Но из комнаты не уходи, подожди минут десять, пока не разоспится.

Она хочет еще что-то добавить, но я уже ухожу. Дочка такая вялая, не хочется мучить ее лишнюю секунду. В спальне, пахнущей детским кремом и едва уловимо Лериными духами, делаю все по инструкции. Перекладываю малышку в кровать и любуюсь.

Оказывается, твой спящий ребенок – особенно трогательное зрелище. Даже для меня, до этого дня безразличного к любым детям в принципе. Но невозможно остаться равнодушным при виде этих сомкнутых густых ресничек, кукольных щечек, чуть приоткрытых ярких губок и умиротворенного личика. От спокойствия, которое дарит сон младенца, щемит за ребрами и рождаются силы весь мир перевернуть.

Выжидаю на всякий случай четверть часа и покидаю комнату. Только сейчас понимаю, что впереди у меня минимум час наедине с Ромашкиной, и собираюсь воспользоваться отведенным временем на полную.

– Уснула? – встречает меня в коридоре встревоженный шепот и широко распахнутые глаза.

И я как дебил тону в этих черных расширенных зрачках. Вязну.

– Я справился, – подмигиваю. Тесню телом Лерку к шкафу, вынуждая опереться о дверцу спиной. Приближаю свое лицо к ее, растерянному и невыносимо притягательному. – Заслуживаю я награду, м?

– К-какую? – ореховые глазищи распахиваются еще шире.

– В виде поцелуя.

Арсеньев в край охамел! Ни намека на наличие совести в наглых глазах цвета моря. В них тлеют вседозволенность и вызов, грозя подпалить и меня.

– Р-руки! – рычу негромко, помня о спящей Викуле.

– Мои готовы обслуживать тебя днем и ночью, – тянет с похабным намеком отец моей дочери, еще и подмигивает вдобавок.

– Попридержи свой пыл для Инги или других страждущих, Арсеньев. У нас с тобой другие отношения. И отпусти меня наконец! – дергаюсь, пытаясь выбраться из ловушки.

Тело Глеба слишком крупное и слишком горячее, чтобы вот так просто стоять прижатой им к шкафу. И будит слишком яркие воспоминания. Запретные. Из того разряда, что не вытравить никаким ядом и не стереть никаким суперсредством. А я слишком давно одна, чтобы успеть соскучиться по этим ощущениям. Меня словно электричеством от Арсеньева наполняет.

Вот только мы с ним уже не магниты с непреодолимой тягой друг к другу. Лично у меня есть теперь Вика, а Глеб так и вовсе легко мне замену нашел. А может и не одну…

Еще какое-то время он продолжает давить на меня на правах хозяина положения, но потом все же отпускает.

– О чем ты думаешь, Лера? – в притворном ужасе округляет он глаза. – И как только не стыдно. Вообще-то я про обед говорил. Ты наверняка голодная. Идем, покормлю тебя, – Арсеньев несильно, но уверенно подхватывает меня за локоть и ведет на кухню.

Я в таком ступоре, что делаю первые несколько шагов автоматически. Слишком много противоположных эмоций закручивается внутри меня, сплетаясь в узел и перепутываясь. Разобраться в них никак не получается. Но больше всего дает о себе знать проснувшееся чувство голода. Поэтому следую покорно за Глебом, даже не зная, как он себе представляет нашу трапезу.

Все оказалось хуже, чем я думала. Гораздо. Я сижу над тарелкой с куриным супом и тупо пялюсь на золотистый бульон, а Арсеньев берет ложку и располагается напротив меня.

– Давай же, Лера, – уговаривает он. – Открывай свой дерзкий прекрасный ротик и позволь мне тебя накормить.

– У-у, – отрицательно мотаю головой, сомкнув губы. Еще чего! Я не беспомощная и прекрасно справлюсь без Арсеньевской благотворительности. Не нужны мне никакие подачки.

– В этом нет ничего такого, – теплота в его взгляде прожигает до самого нутра. Словно под кожу забирается. Кажется, Глеб действительно за меня переживает и хочет помочь. Либо он очень хороший актер. – Просто напоминаю: я видел тебя всякой, я трогал тебя всякой, я любил тебя всякой, – на последних словах его голос срывается на хрип. Меня пробивает дрожь, и мурашки бегут по всему телу от такой откровенности. Как Арсеньев может столь легко обсуждать наши отношения? Тогда как для меня они до сих пор самая болезненная тема. – И ты не сделаешься в моих глазах хуже от того, что я позабочусь о тебе. В конце концов есть и моя вина в этой всей ситуации. Как работодатель, предоставивший неисправное оборудование, я обязан возместить тебе все неудобства.

– Мой работодатель Инга по документам… – ворчу, но мы оба понимаем, что это скорее для проформы. Белый флаг уже вот-вот зареет над полем нашей битвы. Потому что Глеб прав, и самой мне никак не справиться.

– Боюсь, ей я не смогу доверить ни тебя, ни нашу с тобой дочь, каким бы отличным специалистом Инга не была, – очередное откровение, выбивающее у меня почву из-под ног.

И как Арсеньеву удается так легко раскрываться, не боясь, что плюнут в душу? Его слова обезоруживают. И я, не найдя в себе сил произнести что-то равноценное, просто открываю рот. Ложка с порцией теплого супа тут же ложится на язык.

– Вот и умница, Лер-ра, – снова с особой интонацией говорит Глеб. Лазурь его глаз отчего-то темнеет и начинает отдавать синевой. Мне же ощутимо печет щеки.

Я съедаю целую порцию супа под удушающе-тяжелыми взглядами Арсеньева, тарелку карбонары – на второе. И не решаюсь признаться даже самой себе, что абсолютно не чувствую вкуса блюд. Потому что, когда внутри тебя медленно, но неотвратимо разгорается пожар, уже не до вкусовых сосочков на языке.

– Чай? – хриплым голосом предлагает Глеб, а я выкрикиваю слишком поспешно:

– Нет! Спасибо, я наелась, – добавляю уже спокойнее. – Ты пей, если хочешь.

– Предпочту кипятку твою компанию, – подмигивает Арсеньев.

Мы перемещаемся в большую комнату и садимся перед телевизором. Наивно было ожидать, что Глеб по-джентльменски выберет кресло, так что мы сидим рядышком на диване. И я каждой клеточкой ощущаю близкое присутствие бывшего жениха. Домашний халат уже не кажется отличным выбором. С гораздо большим удовольствием я бы сейчас оказалась закутанной в зимний пуховик.

На экране идет какое-то ток-шоу, но я, словно попала к инопланетянам, никак не могу уловить смысла. Слова сливаются в монотонное бормотание, а картинка больше напоминает мазки экспрессионистов. В первый раз в жизни я мечтаю, чтобы Вика поскорее проснулась, и эта странная пауза наконец-то закончилась.

Чувствую вибрацию Арсеньевского телефона. Он вытаскивает трубку из кармана штанов, смотрит на экран, поднимается на ноги и переводит взгляд на меня.

– Важный звонок, прости.