Бывшие. (не)нужная наследница для миллиардера

21

– Ты столько всего сказал, – мой рот кривится в улыбке. Именно кривится. Потому что невозможно сведенные судорогой губы растянуть во что-то красивое и разыграть беспечность. Наверняка я выгляжу жутко с этой маской на лице, но мне, если честно, плевать. – Но не сказал самого главного.

– Я люблю тебя, Лера. Тебя и нашу дочь, – бросает поспешно Глеб. Словно обглоданную кость бездомной собаке. Словно эти слова могут хоть что-то исправить.

Взвиваюсь со своего места. Боль внутри резко накрывает лавиной гнева. Ледяного, беспощадного.

– Да сколько можно уже разыгрывать этот фарс? – рявкаю чуть громче, чем следует при наличии спящего ребенка в квартире. Но даже Викин покой не останавливает меня сейчас. Потому что я не понимаю, до какой степени лицемерия готов дойти человек, задавшийся не самой благородной целью. – Я, конечно, тебе очень благодарна за помощь. Без нее мы с Викой бы явно не справились, но не надо из меня делать дуру. Что тогда, что сейчас…

– О чем ты, Лера? – хмурится непонимающе Арсеньев. Вполне натурально хмурится, к слову. Каков подлец! Ему бы в сериалах сниматься с таким-то талантом.

– О твоих изменах, Глеб! – кричу, уже не сдерживая себя.

Слезы брызгают из глаз, я обнимаю себя руками и без сил опадаю на стул. Вот и все. Главная претензия озвучена, и больше нет нужды строить из себя сильную личность. Потому что предательство любимого просто уничтожило меня тогда. Не слова и ужасное предложение его матери, а именно измена Арсеньева. Вот такая будничная, не в алкогольном угаре даже. А ведь после офиса он бы вернулся к нам домой и как ни в чем ни бывало продолжил строить отношения со мной. Порадовался бы беременности, наверное. А на следующий день бы снова отправился в офис развлекаться с безотказной блондинкой.

Глеб сидит напротив меня с выпученными в изумлении глазами. Его губы сложились в идеально-круглую букву «о», брови взлетели до лба, да так там и застыли.

– Я никогда не изменял тебе, Лер, – спустя долгую, тяжелую паузу хрипит он. – С чего ты взяла вообще? – два лазурно-голубых лазера сверлят меня, будто в черепную коробку хотят забраться и все там переформатировать.

– Ну хотя бы сейчас можно обойтись без лжи? Или тебе жизненно-важно и дальше продолжать выставлять меня дурой? Что я тебе такого плохо сделала, а? – слезы уже неконтролируемыми потоками струятся по щекам, обжигают солью холодную кожу, капают с подбородка. Я не железная…

– Лера, Лерочка! – Арсеньев подскакивает с места и бросается ко мне. Заключает в нежные объятия, усаживает безвольное тело к себе на колени и принимается покачивать как ребенка. В его руках сталь – не выпутаешься – и в то же время нежность. Пальцы и губы Глеба убирают слезы с моего лица, оставляют трепетные касания и невесомые поцелуи. Метят каждый миллиметр моей кожи, хотя на сердце давно уже стоит тавро сего инициалами. Жмурусь, пытаясь хоть так укрыться от места и ситуации, в которых нет сил оставаться. – Тише, девочка моя, – бормочет он. – Пожалуйста. Никогда я тебя не обманывал. Я же любил тебя, до сих пор люблю и не собираюсь от этого чувства отказываться. Тебе наговорили про меня что-то, да? Так наверняка моя мать к этому руку приложила, не верь ей. Я поверил и на полтора года остался без тебя, родная, рождение дочери пропустил…

– Я своими глазами видела, Глеб, – перебиваю, не в силах и дальше слушать откровенную ложь. Мой голос глух, словно из него всю жизнь вытянули. – Тебя в твоем кабинете и блондинку, извивающуюся у тебя на коленях.

Арсеньев застывает в миллиметрах от моего лица. Моргает пораженно.

– Не было такого, Лер, – заглядывает мне в глаза, видимо, надеясь найти там доказательства. – Да никого не было, пока мы вместе были, только ты! После, каюсь, взял Ингу, да и то от отчаяния, чтобы удобно было и мозги никто не делал. Но будучи рядом с тобой, я и не видел других. Их просто не существовало для меня.

– У матушки своей спроси, было или нет, – устало произношу и отворачиваю лицо. Не могу больше смотреть на Арсеньева. – Она в тот момент рядом со мной находилась, тоже все видела.

Смотрю во все глаза на Арсеньева и беспомощно хватаю ртом воздух. Безрезультатно. Потому что ни одна молекула кислорода не проникает в застопорившиеся легкие. Перед глазами начинают мелькать мушки, а я чувствую себя так, словно лечу в пропасть.

Картинка, которую я упорно гнала от себя все эти месяцы, в очередной раз встает перед глазами. Впервые я не закрываюсь от нее, не пытаюсь избавиться или перекрыть чем-то менее болезненным, а внимательно всматриваюсь. Каждую деталь анализирую. Жадно и скрупулезно. И впервые мое сердце не скукоживается, как если бы его окунули в серную кислоту.

– Я видела твой кабинет, мужские ноги в классических брюках, – говорю хрипло, на грани слышимости. Голосовые связки отказываются работать, как и почти все остальные системы в организме. – И сидящую поверх них обнаженную блондинку. Она пошло стонала и извивалась в экстазе. Это длилось несколько мгновений, а потом твоя мать меня увела.

Глеб стискивает меня со всей силы, упирается лбом в мой и какое-то время просто замирает. Его кожа огонь, моя – лед, его дыхание прерывистое, мое и вовсе отсутствует. На грудь словно упала гранитная плита, приковав к земле, обездвижив.

– Лица моего не было, так? – безжизненно констатирует Арсеньев то, что и для меня должно было быть очевидным.

Потому что я видела только ноги! Остальное дорисовало обманутое воображение, а Эмма Викторовна умело сгустила краски, воспользовавшись моей глупостью, потерянностью и ситуацией. Или… она эту ситуацию и срежиссировала?

– Глеб… – стон, полный поражения, горечи и боли срывается с моих губ.

Открывшаяся глазам правда распускается уродливым цветком, коверкая все наше прошлое, настоящее и возможно даже будущее. Отравляет сознание, переворачивает все, во что мы оба верили.

А Глеб ловит губами мой стон, проглатывает его, даря взамен собственное дыхание, согревая меня.

– Чш-ш-ш, Лера, Лерочка, девочка моя нежная, все хорошо у нас будет, – обещает перед тем, как скользнуть языком внутрь моего рта.

И я позволяю. Еще один болезненный стон, что я просто не в силах сдержать, вырывается наружу. Так хочется вцепиться в крепкие плечи Глеба, почувствовать в нем опору, но обожженные руки не позволяют. Поэтому я льну к горячему и сильному телу, вдавливаюсь в него и распадаюсь на части, когда мужские руки начинают хаотично блуждать по мне в то время, как язык и губы творят невообразимые вещи.

Воскрешают давно забытое, возрождают из пепла НАС. Словно и не было долгих полутора лет разлуки, словно мы по-прежнему вместе, готовимся получить свое «долго и счастливо». И в то же время ощущения в тысячу раз острее. Интенсивнее и значимее. Мы как два изможденных путника, добравшихся до колодца с прохладной водой. Пьем друг друга жадно, не думая останавливаться или отвлекаться на что-то.

Глеб рычит. Прикусывает мою нижнюю губу, втягивает в себя, легонько посасывает. Меня же выносит в астрал. Туда, где звезды мигают ярко, а внутри все раз за разом взрывается, рождая сверхновые.

Я отвечаю на крышесносный поцелуй охотно, со всем скопившимся внутри пылом. Но при этом даже не пытаюсь перехватить инициативу. Мне нравится, как Глеб ведет. Умело, уверенно, по-мужски. Пальцы фантомно покалывает от желания запустить их в густую шевелюру Арсеньева, пройтись по крепкой шее, огладить любимые бицепсы. И от невозможности сделать это прямо сейчас я снова начинаю обиженно хныкать.

– Лер-ра, – зовет болезненно Глеб. Его губы короткими, быстрыми поцелуями проходятся по моим прикрытым векам, бровям, скулам. – Никому я не позволю разлучить нас, родная, а всех причастных накажу. Пожалуйста, не плачь, у меня от этих звуков сердце останавливается.

– Хочу прикоснуться к тебе, – шепчу лихорадочно. Потому что скончаюсь прямо на этом месте, если не получу большего. Одного языка и губ Глеба так мало, он мне весь нужен…

Арсеньева не приходится просить дважды. Вместе со мной он поднимается со стула и буквально за два шага перемещается к дивану. Ставит меня на подрагивающие ноги и одним резким движением лишает платья, оставляя в одних хлопковых трусиках. Мелькает мысль, что белье у меня не соответствует случаю, но, видя полыхающий, жадный взгляд Глеба, отбрасываю ее за недостоверностью.

Падаю на диван и с шумом в ушах наблюдаю за тем, как Арсеньев ловко избавляется от рубашки и брюк, отбрасывая их в сторону. Его фирменные боксеры красноречиво топорщатся, а у меня во рту скапливается слюна и внизу живота ощутимо тяжелеет.

– Так лучше, – шепчу, когда Глеб ложится на меня сверху, и я могу своей кожей чувствовать его. Горячо, близко, волнующе, много.

– Все только для тебя, родная, – улыбается он. А я любуюсь тем, как загадочно и многообещающе мерцают лазурные глаза в свете свечей. – Я люблю тебя, Лера.

– И я люблю тебя, Глеб, – срывается с языка признание. Чего уж таить, все это время любила.

– Ты же понимаешь, что пути обратно уже нет?