Эгоистичная принцесса

Глава 14

Тронный зал Эврин, обычно погружённый в прохладную полутень и тихий шёпот придворных интриг, сегодня был залит ярким, почти ослепительным светом. Солнечные лучи, проникшие сквозь высокие стрельчатые окна, выхватывали из воздуха кружащуюся золотую пыль и заставляли сиять каждую деталь — от выложенного тёмным мрамором пола до тяжёлого гербового гобелена над троном. Но этот свет был не милостью, а допросом. Он освещал двух центральных фигур с беспощадной ясностью, не оставляя места ни одной тени, под которой можно было бы укрыться.

Скарлетт Эврин и Рэйдо Хатори стояли бок о бок перед возвышением, на котором восседал король Эдвард. Расстояние между ними было выверено с математической точностью — ровно в два фута, предписанное протоколом для официальных лиц дружественных держав. Они были двумя островами безупречности в море любопытных, встревоженных и алчных взглядов.

Скарлетт, облачённая не в своё фирменное чёрно-алое, а в строгое платье глубокого тёмно-синего цвета, с высоким воротником и минимумом украшений, казалась ледяной гравюрой. Её алые волосы, символ её буйной сущности, были убраны в сложную, но предельно сдержанную причёску, скрывающую каждый непокорный локон. Лицо её было бледным, черты застывшими в выражении вежливой, отстранённой сосредоточенности. Принцесса Алых Лепестков, но будто вырезанная из сапфира.

Рэйдо, в своём парадном мундире цвета зимнего рассвета с серебряными эполетами, был её зеркальным отражением в другой гамме. Ледяной Кронпринц. Безупречный, прямой, холодный. Его серебристо-белые волосы лежали как отлитые из металла, ни одна прядь не смела выбиться из строя. Руки в белых перчатках были спокойно сложены за спиной. Его лицо, обычно столь выразительное в своей неподвижности, сейчас было просто красивой, ничем не выдающей маской.

Они говорили по очереди. Голоса — ровные, чёткие, лишённые каких бы то ни было эмоциональных вибраций.

— …после чего, следуя вдоль русла пересохшего ручья, мы определили направление на северо-восток и вышли к знакомым охотничьим тропам, — доносил до зала Рэйдо, и каждое его слово было как отчеканенная монета — ценно, веско и безлико.

— Согласно моим наблюдениям, нападавшие использовали не военную, а ритуальную тактику окружения, что подтверждает их принадлежность к оккультным группировкам, а не к регулярным войскам, — вступала Скарлетт, и её тон был сухим, как осенняя листва, рассыпающаяся в пальцах.

Они обращались друг к другу только по необходимости, и тогда звучали безупречно вежливые, леденящие душу формулы:

— Ваше Высочество, не сочтите за труд уточнить примерную численность группы на начальном этапе атаки?

— Кронпринц, полагаю, это было от семи до девяти человек, судя по распределению магических всплесков.

— Благодарю за уточнение, Принцесса.

— Всегда к вашим услугам, Кронпринц.

Казалось, между ними не осталось ничего, кроме этой ледяной, протокольной вежливости. Две идеальные марионетки, разыгрывающие спектакль благополучного спасения для придворной публики.

Но если бы кто-то посмотрел очень внимательно, отбросив блеск мундиров и благообразие поз, он мог бы заметить трещины. Мелкие, почти невидимые, но от того не менее значимые.

Например, как сжималась его челюсть, когда она, описывая момент засады, произносила фразу «когда мы оказались отрезаны от свиты». Мускул на его щеке напрягался на долю секунды, будто он вновь переживал тот миг беспомощной ярости. Или как её пальцы в синих перчатках, лежавшие спокойно на складках платья, вдруг непроизвольно поднимались, и указательный палец слегка, почти призрачно касался её собственных губ в тот момент, когда он, рассказывая о поисках укрытия, говорил: «…где можно было бы перевязать раны и оценить обстановку». Прикосновение было мгновенным, но оно было. Будто её губы, храня память о совсем другом прикосновении, сами напомнили о себе.

Их взгляды ни разу не встретились. Они смотрели на короля, на советников, в пространство — куда угодно, только не друг на друга. Но в этом избегании была такая напряжённая осознанность, что оно само по себе кричало громче любого взгляда.

А в стороне, чуть поодаль от трона, стояла Тиара. На её миловидном лице сияла искренняя, лучезарная радость. Она сложила руки у груди, и её глаза, цвета весеннего неба, сияли влажным блеском облегчения. Казалось, вот он — идеальный образ любящей сестры, счастливой возвращению близкого человека.

Но если присмотреться к её взгляду, можно было заметить странную неподвижность. Она не металась взором между сестрой и кронпринцем. Она изучала их. Её взгляд, обычно такой мягкий и расплывчатый, стал острым, как шило. Она ловила эти самые мелочи: напряжение его челюсти, дрожание её пальца. Она видела, как между ними стоит не просто дистанция, а целая вселенная невысказанного. Она видела, как они, эти два ледяных великана, изо всех сил стараются казаться незнакомцами, и в этом старании была такая неестественная сила, что это не могло быть правдой.

Её улыбка не гасла, но в глубине глаз, таких ясных и чистых, начинало клубиться что-то иное. Не злоба, нет. Пока ещё только пристальное, настороженное внимание. Беспокойство, лишённое детской паники, но полное холодного расчёта. Она видела, что игра изменилась. Что на шахматной доске, где все фигуры, казалось, были расставлены по её плану, две ключевые фигуры вдруг начали двигаться по непредсказуемой, собственной траектории. И это не входило ни в какие сценарии.

Она тихо перевела дыхание, и её пальцы в красивых кружевных перчатках сплелись в тугой, но изящный узел. Наблюдение было лишь первым шагом. Теперь предстояло понять, что это значит, и как вернуть контроль над ситуацией. А пока — она сияла, как маленькое солнышко, озаряющее тронный зал, за всем внимательно наблюдая и запоминая каждую трещину в идеальных масках своей сестры и ледяного кронпринца.

Праздничный ужин был громким, пёстрым и невыносимо душным. Величественный зал, украшенный гирляндами из живых цветов и гербами обоих королевств, гудел, как гигантский растревоженный улей. Звенели хрустальные бокалы, смешивались запахи дорогих духов, жареного мяса и воска сотен свечей, стоявших в массивных позолоченных канделябрах. Сотни людей — придворные в парче и бархате, военные в парадных мундирах, дипломаты с гладкими, ничего не выражающими лицами — двигались, говорили, смеялись, образуя живой, непрерывно колышущийся поток.

В самом центре этого великолепия, за главным столом на возвышении, сидели они. Скарлетт и Рэйдо. Их рассадили согласно протоколу: не рядом, а через двух человек — короля Эдварда и почётного архимагистра. Они были подобны двум полюсам, вокруг которых незримо вращался весь этот шумный мир. Она, в платье тёмно-вишнёвого оттенка, которое казалось чёрным при тусклом свете и обнажало алый огонь лишь при движении, сидела неподвижно, изредка поднося к губам бокал с водой. Он, в мундире чуть менее формальном, но не менее строгом, беседовал с королём, кивая, его профиль был обращён от неё, воплощение вежливой отстранённости.

Наступил момент тостов. Канцлер, старый и многоречивый, поднялся, чтобы воздать хвалу смелости принцессы и мудрости кронпринца, провидению, спасшему столь ценные жизни для процветания двух держав. Слова лились плавно и пусто, как привычное заклинание. По сигналу весь зал поднял бокалы. Подняла и Скарлетт, её движение механическое. Поднял и Рэйдо, не глядя в её сторону.

И в этот самый миг, когда сотни голов были закинуты назад, чтобы сделать первый глоток, когда воздух на мгновение замер перед рокотом одобрения, их взгляды, словно повинуясь единому магнетическому импульсу, нашли друг друга.

Это не было случайностью. Это было столкновением.

Оно длилось меньше секунды. Меньше доли мгновения. Но в этом крошечном промежутке времени, пронзившем шумный зал, как молния пронзает грозовую тучу, случилось всё.

В его сиренево-ледяных глазах, обычно таких ясных и пустых, мелькнула тень. Не просто взгляд. Это была целая вспышка — стремительная, яркая, обжигающая. В ней промелькнул отголосок того поцелуя у старого дуба: память о её внезапно смягчившихся губах, о вкусе дыма и страха, о неконтролируемом рывке его собственной души, сорвавшейся с цепи. Это была не мысль, а чистое, животное узнавание.

В её карминовых глазах, обычно таких холодных или гневных, ответила собственная вспышка. Шок. Не от его взгляда, а от её собственной, мгновенной и всепоглощающей реакции. От того, как всё её тело, всё её существо отозвалось на этот взгляд тихим, внутренним громом. Как по спине пробежали мурашки, а в груди что-то ёкнуло, перевернулось и замерло. Как будто он коснулся не взглядом, а пальцем по ещё не зажившему, тайному шраму.

Искра. Электрическая, ослепительная, запретная.

Они оторвали взгляды одновременно. Резко, почти грубо. Он уставился в свой бокал, будто разглядывая узоры на хрустале. Она перевела глаза на высокий сводчатый потолок, словно внезапно заинтересовавшись росписью. Никто в зале ничего не заметил. Шум возобновился, канцлер закончил речь, музыка заиграла снова. Но в воздухе между ними, через весь шумный зал, теперь висело невидимое, наэлектризованное напряжение. Оно было плотным, осязаемым, как запах грозы после вспышки молнии. Они больше не смотрели друг на друга, но каждый нерв в их телах был теперь настроен на незримую связь, протянувшуюся через пространство.

Позже, когда духота от множества тел, горящих свечей и притворных улыбок стала невыносимой, Скарлетт тихо удалилась. Не в свои покои — это было бы слишком явным жестом, — а на широкий каменный балкон, опоясывающий зал с южной стороны. Здесь было прохладно, тихо и темно. Только лунный свет, бледный и холодный, серебрил резные перила и листья вьющегося по ним плюща. Она оперлась о парапет, впуская в лёгкие ночной воздух, и закрыла глаза, пытаясь заглушить тот самый внутренний гром.

Шаги были бесшумными. Она почувствовала его присутствие раньше, чем услышала или увидела. Холодок, исходящий от него, смешался с ночной прохладой. Он вышел на балкон и остановился в двух шагах от неё, также опершись о перила, глядя не на неё, а на спящий город внизу.

Минуту царила тишина. Но это была не мирная тишина. Это была громкая, звенящая тишина, в которой были слышны их дыхания, их сердца, бьющиеся в странном, асинхронном ритме, и всё то невысказанное, что висело между ними с момента того взгляда.

— Граница по реке Исфаль, — произнёс он наконец, его голос был ровным, деловым, лишённым всяких оттенков. — Нужно усилить патрули на восточном участке. Маги культа используют подземные ходы. Ваши картографы, возможно, располагают старыми схемами шахт.

— Я передам распоряжение военному совету, — ответила она так же ровно, не поворачивая головы. — И проверю архивы. Считается, что шахты обрушены, но магия могла расчистить проходы.

Ещё пауза. Они говорили о безопасности границ, о тактике, о врагах. Ни одного лишнего слова. Ни одного намёка. И от этой безупречной, ледяной нормальности воздух на балконе казался ещё более наэлектризованным. Каждое их нейтральное слово было подобно тонкому слою инея, который они намеренно наносили на трещину, зная, что под ним бурлит лава.

Она не выдержала первой. Не произнеся ни слова прощания, просто кивнув в темноту, как будто завершив деловую беседу, она развернулась и пошла прочь. Шёлковое платье зашуршало по камню.

Он не остановил её. Не повернулся. Но когда она уже почти скрылась в светлом прямоугольнике двери обратно в зал, когда её шаги почти потонули в доносящейся оттуда музыке, он произнёс. Не громко. Не как принц. Тихим, низким голосом, который был предназначен только для ночи и только для неё. Голосом, в котором не было ни льда, ни формальности. Только одно, простое, неприкрытое титулом слово:

— Скарлетт.

Оно повисло в ночном воздухе, тёплое и тяжёлое, как капля янтаря. Оно было не вопросом и не приказом. Оно было напоминанием. Напоминанием о том, кто они есть на самом деле, когда нет вокруг сотен глаз.

Она замерла на пороге. Вся её фигура, уже почти растворившаяся в свете из зала, на мгновение окаменела. Она не обернулась. Не ответила. Просто замерла. Плечи её под тонкой тканью платья напряглись, спина выпрямилась ещё больше. Потом, после этой одной, растянутой секунды, она сделала шаг вперёд и исчезла в золотом сиянии бального зала, оставив его одного в лунном свете, с её именем на губах и с неразрешимым, жгучим вопросом в глазах. Связь не была разорвана. Она ушла вглубь, стала подводным течением, тёмным и мощным, и теперь оба они чувствовали его неумолимое тяготение, даже стоя на твёрдой земле.

Тиара Эврин стояла в своих покоях, купавшихся в мягком, приглушённом свете лампад. Белоснежный ночной чепчик, отделанный кружевом, нежно обрамлял её личико, делая его ещё более хрупким и невинным. Но её большие глаза, цвета лазурного моря, были широко раскрыты и устремлены не в сладкие грёзы, а в пустоту тёмного окна, за которым уже давно погасли огни дворцового сада.

Весь день, каждую его минуту, она прокручивала в голове снова и снова. Это был не милый пересказ событий, а холодный, методичный анализ, как генерал разбирает карту после неудачной разведки.

Она видела, как во время выхода из тронного зала порыв ветра с балкона взметнул тяжёлую портьеру, и острый угол её мог ударить Скарлетт по лицу. И как Рэйдо, не глядя, почти не прерывая разговора с её отцом, поднял руку и задержал ткань, пропуская сестру вперёд. Движение было мгновенным, почти незаметным, но… слишком естественным. Слишком инстинктивным. Так не ведут себя по протоколу. Так поступают, когда кто-то дорог.

Она видела, как Скарлетт, спускаясь по лестнице, слегка запнулась о слишком длинный подол своего строгого платья. Рука Рэйдо уже была там, предлагая опору, прежде чем кто-либо ещё успел среагировать. И самое шокирующее — Скарлетт приняла её. Не отдернулась с привычным презрительным фырканьем. Не проигнорировала. Её пальцы — те самые, что ломали веера в ярости и могли отшвырнуть любого слугу, — легли на его протянутую перчатку всего на секунду. Всего на одно короткое, ничтожное прикосновение. Но Тиара заметила. Она заметила, как взгляд Скарлетт на миг встретился с его взглядом в этот момент. И в нём не было ни ярости, ни привычной ледяной стены. Было что-то иное. Что-то стремительное и молчаливое, как вспышка молнии в грозовой туче.

И этот взгляд в зале, во время тоста. Этот взгляд, который пронзил весь шум и толпу, как кинжал. Тиара сидела как раз напротив, под самым добрым, лучистым углом. Она видела его. Видела всё.

Её миловидное личико, обычно сияющее безмятежной улыбкой, теперь было омрачено. Но это была не детская обида сестрёнки, которую обделили вниманием. Нет. Это было выражение холодной, пронзительной тревоги стратега, чей идеальный план дал первую трещину. В её глазах, таких ясных и чистых, плавала тень — не слёз, а расчёта. Она ходила по мягкому ковру взад-вперёд, её тонкие пальцы теребили кружевной край рукава.

— Элис, — тихо позвала она, и голос её звучал не по-детски.

Из тени за ширмой вышла пожилая служанка с лицом, похожим на высохшее яблоко, и глазами, тёмными и невыразительными, как галька на дне ручья. Это была миссис Элис, нянька Тиары с младенчества, её тень, её молчаливая правая рука. В глазах служанки не было ни теплоты, ни преданности — только полное, безразличное внимание.

— Слушаю, принцесса, — голос Элис был безжизненным шёпотом.

— Сестра… она изменилась, — начала Тиара, остановившись у окна. Её отражение в тёмном стекле было бледным призраком. — Это не просто тактика. Не просто игра на публику после… неприятного инцидента. Она стала другой изнутри. Той, кого я не могу полностью предсказать.

Она повернулась к служанке, и в её лазурных глазах вспыхнул холодный, аналитический огонёк.

— И он, — Тиара почти выдохнула это слово, — Рэйдо Хатори. Он смотрит на неё иначе. Он не просто терпит её, как неизбежное политическое зло. Он её… видит. И то, что он видит, ему интересно. Это уже не та ненависть и презрение, на которых строились все наши расчёты. Это что-то иное. Опасное.

Она снова заходила по комнате, её лёгкие шаги были бесшумны.

— Они провели вместе всего одну ночь в лесу. Одну ночь! Что могло произойти за одну ночь, чтобы так всё перевернуть? — в её голосе впервые прозвучало раздражение, но оно было скорее досадой учёного на непонятный феномен, чем эмоциональной вспышкой.

Она остановилась, глядя прямо на служанку.

— Это… не входило в планы. Совершенно не входило. Их союз должен был быть холодным, формальным, хрупким. Он должен был видеть в ней лишь помеху, монстра, которого нужно контролировать. А она — ненавидеть в нём палача, пусть даже будущего. На этой ненависти, на этом взаимном отвращении можно было строить, можно было играть, можно было… направлять. А что теперь?

Тиара подошла к туалетному столику и взяла в руки серебряную щётку для волос. Её движение было плавным, почти нежным, но взгляд в зеркало был твёрдым и решительным.

— Надо быть осторожнее. Куда осторожнее. Их связь — это новая переменная. Непредсказуемая. А я не люблю непредсказуемости.

Она медленно провела щёткой по своим светлым, шелковистым волосам, и каждый взмах был размеренным и точным.

— План «Светлого вмешательства» нужно ускорить. Отец… наш добрый, слабый отец, должен видеть во мне не просто утешение, а единственный источник спокойствия и здравого смысла в этом дворце. Его совесть. Его… ангела-хранителя. Надо усилить влияние. Больше времени с ним. Больше тихих бесед в саду, больше заботы о его здоровье, больше «нечаянных» слов о том, как я боюсь за сестру, как её новая, странная холодность меня тревожит, как я молюсь, чтобы с ней всё было хорошо… и как хорошо, что рядом теперь такой сильный и мудрый союзник, как кронпринц Рэйдо, который, возможно, сможет её… образумить.

Она поставила щётку на место с тихим, точным щелчком.

— Мы должны оставаться в самом центре внимания. В центре всеобщей любви и сочувствия. Пока они играют в свои странные игры со взглядами и недомолвками, мы будем ткать нашу паутину. Тонкую, невидимую и очень, очень прочную.

Тиара повернулась к служанке, и на её лице снова расцвела та самая, знакомая всем, добрая и немного грустная улыбка. Но глаза оставались холодными и ясными, как два отполированных сапфира.

— Принеси мне, Элис, мой молитвенник. И скажи садовнику, чтобы к утру в оранжерее распустились белые лилии. Отец любит лилии. Мы пойдём с ним на прогулку перед завтраком. Ему нужно отдохнуть от всех этих… тревожных новостей.

Служанка молча кивнула и растворилась в тени, как и появилась. Тиара же осталась стоять перед зеркалом, глядя на своё отражение — на хрупкую, сияющую деву, за образом которой теперь явственно проступали контуры другой, куда более опасной и целеустремлённой фигуры. Наблюдателя в тени, который только что осознал, что игроки вышли из-под контроля, и теперь готовился к новому, более изощрённому ходу. Её план не был разрушен. Он просто требовал корректировки. А гибкость, как она знала, — главное качество того, кто намерен победить.