Эгоистичная принцесса

Глава 19

Рассвет пробивался в покои Скарлетт робкими, бледно-золотистыми лучами, крадущимися по мраморному полу, тяжёлым бархатным портьерам и пушистым коврам ручной работы. Они скользили по стенам, увешанным гобеленами с сценами охоты и цветения, по изящной резной мебели тёмного дерева, по хрустальным флаконам на туалетном столике, заставляя их вспыхивать тихим, утренним огнём. Но для Скарлетт, лежащей на огромной кровати под балдахином цвета тёмной вишни, этот свет был лишь раздражителем, назойливым напоминанием о том, что ночь кончилась. А вместе с ней, возможно, кончился и тот хрупкий, невозможный мир, что царил в замерзшем саду.

Она проснулась не от шума, не от яркого света, а от ощущения холода в ладони. Резко сев на постели, она разжала пальцы и увидела кристалл вечной мерзлоты. Он лежал на её раскрытой ладони, спокойный и прекрасный, вбирая в себя утренний свет и отражая его холодным, голубоватым сиянием. Она замерла, глядя на него, и воспоминания минувшей ночи нахлынули с такой силой, что перехватило дыхание.

Его голос, тихий и хриплый, полный такой невыносимой, обнажённой искренности: «Я хочу быть с той, кто ты есть сейчас. Даже если это обман». Его глаза, серебристые в лунном свете, смотревшие на неё так, будто она была единственным чудом в этом холодном, равнодушном мире. Его пальцы, дрожащие, когда он касался её щеки. Его поцелуй на её руке — благоговейный, почти священный. И их сплетённые пальцы, сжимающие кристалл, ставший свидетелем их молчаливого союза.

Она поднесла кристалл к губам и поцеловала его. Легко, едва касаясь. В этом жесте не было ничего от прежней, ледяной принцессы. Была только женщина, которая впервые за две жизни позволила себе надеяться.

Но надежда — чувство опасное. Особенно для той, чья душа была выжжена дотла пламенем мести.

Скарлетт откинулась на подушки, сжимая кристалл у груди, и уставилась в кружевной полог балдахина. Тишина утра давила на уши, и в этой тишине голос прошлого, тот самый, что годами шептал ей о мести, снова зазвучал, настойчивый и требовательный.

«Ты забыла? — шептал он. — Ты забыла, как стояла на плахе? Как холодный ветер трепал твои волосы? Как толпа смотрела на тебя с ненавистью? Как он стоял там, на возвышении, и не моргнул, когда твоя голова покатилась по доскам?»

Скарлетт зажмурилась, пытаясь отогнать эти образы. Но они были сильнее. Они врезались в её память калёным железом, и никакая любовь, никакое признание не могли их выжечь.

«Он убил тебя, — продолжал голос. — Он. Тот самый, чей кристалл ты сейчас прижимаешь к сердцу. Тот самый, чьи губы целовали твои пальцы. Ты думаешь, ночь в саду отменила всё? Ты думаешь, его слова стерли тот день?»

Скарлетт открыла глаза и села. Её лицо, ещё минуту назад мягкое и мечтательное, стало жёстким, скулы заострились, в глазах вспыхнул холодный, решительный огонь. Голос прошлого был прав. Она не могла просто так отказаться от всего. Не могла позволить себе раствориться в этом сладком, опасном чувстве, которое называлось надеждой. Не могла, потому что тогда всё, что она пережила, всё, через что прошла, — потеряло бы смысл.

Она спустила ноги с кровати и подошла к окну. За ним расстилался дворцовый парк, залитый утренним солнцем, — зелёный, цветущий, живой. Но Скарлетт видела не это. Перед её внутренним взором стояла другая картина.

Она видела тот день. День своей казни.

Осеннее небо, серое и низкое, давящее на плечи тяжестью свинцовых туч. Холодный ветер, пробирающий до костей, несмотря на плотную ткань платья. Толпа, сжатая солдатами в плотное, колышущееся море, — сотни лиц, искажённых любопытством, злорадством, равнодушием. Запах сырой древесины от свежесрубленной плахи и резкий, металлический запах страха — её собственного страха, который она так отчаянно пыталась скрыть.

И он. Рэйдо Хатори, Ледяной Кронпринц. Он стоял на возвышении, специально сооружённом для почётных гостей, в своём безупречном серебристо-сером мундире. Его лицо было бесстрастной маской, а глаза — двумя кусками зимнего неба, в которых не отражалось ничего. Ни жалости. Ни торжества. Ни сомнения. Только пустота. Абсолютная, ледяная пустота.

Она смотрела на него, поднимаясь на эшафот, и в её душе не было страха. Только ненависть. Такая всепоглощающая, такая всесжигающая, что, казалось, она могла бы испепелить его на месте одной лишь силой своего взгляда. Но он не сгорел. Он просто стоял и смотрел. Смотрел, как палач заносит топор. Смотрел, как её голова падает в плетёную корзину. Смотрел, как кровь, алая, как лепестки её роз, заливает доски эшафота.

Скарлетт вздрогнула и открыла глаза. Утро. Солнце. Сад. Она жива. Она вернулась. У неё есть второй шанс.

Но именно потому, что у неё есть этот шанс, она не имеет права его упустить. Не имеет права просто забыть, простить и жить дальше. Потому что если она это сделает, значит, та, первая Скарлетт, умерла зря. Значит, её смерть была просто ошибкой, случайностью, трагическим недоразумением. А Скарлетт знала: это не так. Она чувствовала это каждой клеткой своего истерзанного существа. Её смерть не была случайностью. Это был заговор. Тщательно спланированный, искусно исполненный заговор, в котором были задействованы люди, которым она доверяла, и те, кого она даже не подозревала.

Месть Рэйдо была лишь верхушкой айсберга. Он был исполнителем, орудием, а может быть, такой же жертвой обстоятельств, как и она сама. Но кто же тогда был заказчиком? Кто стоял за всем этим? Кто дёргал за ниточки, превращая людей в марионеток в своём кровавом спектакле?

Скарлетт отошла от окна и подошла к туалетному столику. В зеркале отразилась девушка с алыми волосами и карминовыми глазами — прекрасная, но с таким жёстким, сосредоточенным выражением лица, что даже собственное отражение казалось чужим. Она села в кресло, положила кристалл на столик перед собой и уставилась на него, как на шахматную доску, на которой сейчас должна была разыграться главная партия её жизни.

Воспоминания прошлой жизни. Сколько раз она перебирала их, пытаясь найти ответы? Сотни. Тысячи. Но тогда она искала в них подтверждение вины Рэйдо, искала детали, которые помогли бы ей уничтожить его. Теперь ей нужно было искать другое. Теперь она должна была смотреть на события прошлого не глазами жертвы, жаждущей мести, а глазами следователя, ищущего истину.

Она закрыла глаза и начала погружаться в прошлое, медленно, осторожно, как ныряльщик погружается в тёмную, холодную воду.

День, когда её обвинили в покушении на Тиару. Она помнила его до мельчайших подробностей. Утро, такое же солнечное, как сегодня. Тиара, бледная и дрожащая, лежащая в своей постели. Придворный лекарь, качающий головой. И письмо, найденное в покоях Скарлетт, — письмо, которое должно было доказать её вину. Подделка. Она знала это. Но доказать не могла.

Кто мог подбросить это письмо? У кого был доступ в её покои? Горничные? Их допрашивали, но никто ничего не видел. Охрана? В ту ночь сменился караул, и несколько стражников внезапно заболели. Мелочь? Возможно. А может быть, ключ к разгадке.

Дальше. Суд. Слишком быстрый, слишком предвзятый. Судьи, которые смотрели на неё с плохо скрываемым злорадством. Свидетели, которые вдруг вспомнили то, чего не могли видеть. Кто организовал этот суд? Кто выбрал этих судей? Кто нанял этих лжесвидетелей?

И отец. Король Эдвард. Он любил её, Скарлетт знала это. Но в те дни он был так слаб, так податлив, так легко поддавался чужому влиянию. Кто говорил с ним перед судом? Кто шептал ему на ухо слова, убеждающие в её виновности? Тиара? После покушения она была слишком слаба. Придворные? Многие из них ненавидели Скарлетт. Но кто был самым влиятельным? Кто имел доступ к королю в любое время дня и ночи?

Скарлетт открыла глаза и взяла лист бумаги и перо. Она начала записывать имена, даты, события. Строить хронологию тех страшных дней. И по мере того как она писала, в её голове начала складываться новая, пугающая картина.

Люди, которые оказывались в нужном месте в нужное время. Странные совпадения, которые не могли быть случайными. И одна фигура, которая возникала снова и снова, но всегда на заднем плане, всегда в тени, всегда вроде бы ни при чём.

Советник отца, граф Морлен? Он был слишком стар и слишком жаден до денег. Его интересовала только нажива, не власть. Военный министр? Слишком прямолинейный, слишком солдафон. Он не умел плести такие тонкие интриги.

Тогда кто?

Скарлетт отложила перо и посмотрела на кристалл. Он мерцал в утреннем свете, храня в себе холод его родины и тепло его признания.

— Рэйдо, — прошептала она. — Ты был там. Ты был на суде. Ты был на казни. Кто заставил тебя поверить в мою вину? Кто дал тебе эти доказательства?

Она вспомнила его лицо тогда — не сегодняшнее, живое и любящее, а то, застывшее, ледяное, пустое. И впервые задумалась: а что, если он тоже был жертвой? Что, если ему тоже лгали, манипулировали им, использовали его как оружие?

Эта мысль обожгла её новой, странной болью. Болью не за себя — за него. За того Рэйдо, который, возможно, тоже носил в душе незаживающую рану, сам не понимая, что стал пешкой в чужой игре.

Скарлетт сжала кристалл в ладони. Холод его больше не пугал. Он был частью их обоих.

— Я узнаю правду, — пообещала она кристаллу, себе, ему, той первой Скарлетт, что умерла на плахе. — Я узнаю, кто это сделал. И тогда…

Она не договорила. Потому что не знала, что будет тогда. Месть? Правосудие? Прощение? Она не знала. Но знала одно: она не остановится, пока не перевернёт каждый камень, не заглянет в каждую тень, не вытащит на свет каждого, кто причастен к её смерти.

Кристалл в её руке, казалось, чуть потеплел. Или это её ладонь сжимала его так крепко, что передала ему своё тепло.

За окном щебетали птицы, и утреннее солнце заливало покои золотым, живительным светом. Но Скарлетт, сидящая перед зеркалом со стиснутым в руке кристаллом, была сейчас очень далеко от этого солнечного утра. Она была в прошлом. В том страшном, кровавом прошлом, из которого она вернулась, чтобы наконец понять правду. И готова была идти до конца, даже если этот конец разрушит всё, что только начало зарождаться в её душе. Даже если ей придётся пожертвовать этой хрупкой, только что родившейся надеждой. Потому что без правды надежда была лишь иллюзией. А иллюзий Скарлетт больше не могла себе позволить.

Архив дворцовой стражи располагался в цокольном этаже восточного крыла, в месте, куда редко заглядывало солнце и где даже воздух, казалось, застыл в многовековой неподвижности. Сюда вели узкие каменные лестницы, охраняемые лишь одним старым, полуслепым стражником, который получал щедрую мзду от тех, кто хотел сохранить свои визиты в тайну. Скарлетт знала эту дорогу. В прошлой жизни она несколько раз приходила сюда, пытаясь найти оправдания своим страхам или доказательства чьей-то вины. Теперь она возвращалась с иной целью — холодной, методичной, лишённой эмоций.

Она спустилась по стёртым каменным ступеням, и сырой, затхлый запах вековой пыли и старых пергаментов ударил в ноздри. Факелы на стенах горели тускло, чадя и оставляя копоть на низких каменных сводах. Длинные ряды деревянных стеллажей, уходящих в темноту, были заставлены папками, свитками и книгами в кожаных переплётах. Здесь хранилась вся история королевства — от налоговых отчётов до донесений тайной стражи.

Скарлетт прошла в самый дальний угол, туда, где хранились отчёты о деятельности Культа Тьмы за последние несколько лет. Она знала эти полки ещё с прошлого визита, когда искала связь между нападениями и приближёнными к трону. Тогда она не нашла ничего, кроме хаотичных, разрозненных записей о жестокости и бессмысленных убийствах. Но теперь она собиралась смотреть иначе.

Она сняла с полки первую стопку пыльных папок, уселась на единственный деревянный табурет у небольшого стола, на который падал тусклый свет масляной лампы, и начала работать.

Проходили часы. Скарлетт не замечала времени. Она перебирала страницу за страницей, донесение за донесением, отчёт за отчётом. Пальцы её пачкались в вековой пыли, глаза уставали от мелкого, выцветшего почерка писарей, но она не останавливалась. Её разум, закалённый двумя жизнями и отточенный до состояния бритвы, работал как идеально настроенный механизм.

Она искала закономерности. Не просто даты и места, а нечто большее: кто был рядом, какие события происходили в это же время в столице, какие приказы отдавались, кто из придворных отсутствовал или, наоборот, появлялся там, где его не ждали.

Первое, что она заметила, была странная география нападений.

Одно из них произошло два года назад в восточном пригороде, где Скарлетт тогда проезжала с инспекцией своих земель. Тогда она сочла это случайностью, совпадением. Но теперь, глядя на карту, которую она набросала на обороте одного из отчётов, она увидела, что это место было прямо на пути её кортежа, который задержался в том районе из-за поломки кареты. Культ напал на соседнюю деревню, вырезав несколько семей. Скарлетт тогда даже не придала этому значения — мало ли где режут людей эти твари. Но теперь она задумалась: а что, если это была разведка? Что, если они проверяли её охрану, её реакцию, её магию?

Второе нападение случилось через полгода. Тогда пострадал небольшой храм Света в западных предместьях. Тиара как раз посещала этот храм с благотворительной миссией, но уехала оттуда за два дня до атаки. Совпадение? Или они следили за ней, но опоздали?

Третье. Четвёртое. Пятое.

Скарлетт раскладывала перед собой листы, словно пасьянс, и с каждым новым донесением картина становилась всё более отчётливой и пугающей. Нападения Культа не были хаотичными вспышками насилия. Они имели чёткую, почти математическую закономерность. Каждый раз объектом их интереса оказывались либо места, где недавно была Скарлетт, либо места, где должна была появиться Тиара, либо районы, через которые пролегали пути Рэйдо во время его визитов в королевство.

Она откинулась на спинку жёсткого стула и потёрла виски, пытаясь унять начинающуюся головную боль. Пальцы её дрожали — не от страха, а от напряжения мысли.

— Они охотятся не за жертвами, — прошептала она в тишину сырого подвала. — Они охотятся за нами. За мной. За Тиарой. За Рэйдо.

Она встала и подошла к большой карте королевства, висевшей на стене. На ней были отмечены все нападения Культа за последние три года. Скарлетт провела пальцем по отметинам, соединяя их линиями. Получилась причудливая сеть, центром которой неизменно оказывался дворец.

Но это было ещё не всё. Ей нужно было связать эти нападения с событиями своей прошлой жизни. С той жизнью, где она была казнена.

Она вернулась к столу и достала из-за корсажа небольшой, искусно спрятанный листок — её собственные записи, сделанные по памяти. Хронология последних месяцев перед казнью. Она начала сопоставлять.

Нападение на восточный тракт, где погиб отряд сопровождения важного дипломата. Это случилось за три недели до того, как её обвинили в первом «преступлении». Тогда она не придала этому значения, но теперь… Дипломат должен был вести переговоры о союзе с северными королевствами, которые могли усилить позиции Рэйдо. Срыв переговоров был выгоден многим. В том числе и тем, кто хотел ослабить связь между королевствами.

Нападение на западный рудник, где добывали кристаллы для магических артефактов. Это случилось за неделю до того, как Тиара чуть не пострадала от «случайного» пожара в своих покоях. Скарлетт тогда сама расследовала этот пожар и нашла странные следы магии, которые списали на неисправность светильников. А теперь она думала: что, если это была попытка украсть что-то из покоев Тиары? Что, если пожар был лишь прикрытием?

И самое страшное. Нападение на северный форпост, где Рэйдо должен был встретиться с послами. Это случилось ровно за месяц до её казни. Тогда Рэйдо чудом избежал смерти — его кортеж задержался в пути из-за внезапного снегопада, и он не доехал до места засады. Если бы не погода, Ледяной Кронпринц мог погибнуть.

Скарлетт замерла, глядя на эти даты. Сердце её колотилось где-то в горле.

Они охотились за всеми троими. За ней, за Тиарой, за Рэйдо. Но не одновременно. Они выбирали моменты, когда можно было ударить, не вызывая подозрений. И каждый раз, когда нападение срывалось, они просто ждали следующего удобного случая.

Но зачем? Зачем культу, поклоняющемуся тьме и хаосу, нужны были именно они? Скарлетт — магия жизни и огня. Тиара — магия чистого света. Рэйдо — магия абсолютного льда. Три разные, три могучие, три противоположные стихии.

— Поглотить, — прошептала она, и это слово обожгло ей губы. — Они хотят поглотить наши силы. Свет, лёд и жизнь. Чтобы создать нечто новое. Нечто, что даст им власть над всем.

Она вспомнила старые легенды, которые читала в детстве в запретной секции библиотеки. Легенды о том, что в начале времён существовала единая магия, соединявшая в себе всё. Но потом она раскололась на части, и каждую часть получили разные роды, разные королевства. Свет достался Эврин, лёд — Хатори, жизнь — древним магам, от которых пошёл род Скарлетт. Говорили, что если снова соединить эти три силы, можно получить власть, равную власти богов. Или разрушить мир.

Скарлетт похолодела. Не от страха — от страшной догадки.

В прошлой жизни она была казнена. Тиара осталась жива. Рэйдо — жив. Но что, если план был не в том, чтобы убить их? Что, если план был в том, чтобы разлучить их, ослабить, сделать уязвимыми? Что, если её смерть была нужна не просто так, а чтобы лишить Рэйдо союзника, оставить Тиару без защиты, а потом…

А потом забрать их поодиночке.

Скарлетт вскочила. Все её существо вибрировало от напряжения. Она должна была рассказать это Рэйдо. Немедленно. Потому что теперь они были не просто врагами, ставшими любовниками. Они были целью. И Тиара, её сестра, которую она так долго подозревала и в чью невиновность так хотела верить, была в такой же опасности.

Но где-то в глубине сознания, на самом дне, там, куда она боялась заглядывать, шевельнулось крошечное, холодное сомнение. А что, если Тиара не просто жертва? Что, если она — часть этого плана? Что, если её магия света нужна культу не как добыча, а как оружие?

Скарлетт отогнала эту мысль. Не сейчас.

Она торопливо собрала самые важные документы, спрятала их под плащ и почти бегом направилась к выходу из архива.

Старый садовник Генрих жил в крошечной каменной пристройке у самых дворцовых стен, там, где кончались ухоженные сады и начинались дикие заросли, переходящие в лес. Место это было неприметным, заваленным садовым инвентарём, горшками и мешками с перегноем, и никому из придворных даже в голову не приходило заглядывать сюда. Для них Генрих был частью пейзажа — тщедушный старик с седыми волосами, вечно пахнущий землёй и увядшими листьями, с руками, искорёженными многолетней работой, и лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что в них, казалось, навечно поселилась грязь. Он ухаживал за розами, которые так любила принцесса Скарлетт, и делал это с такой тихой, незаметной преданностью, что никто не обращал на него внимания.

Никто, кроме самой Скарлетт.

Она помнила Генриха из прошлой жизни. Помнила, как после её казни кто-то из придворных обмолвился, что старик садовник повесился в своём сарае через три дня после того, как её голова покатилась по доскам эшафота. Тогда она не придала этому значения — мало ли отчего сходят с ума старики. Но теперь, оглядываясь назад, она понимала: Генрих что-то знал. И его смерть не была случайной.

Поэтому, когда Скарлетт понадобился человек, который видел и слышал больше, чем положено, и при этом умел молчать, она вспомнила о нём.

Она пришла к его хижине глубокой ночью, когда дворец погрузился в сон, а луна спряталась за тяжёлыми тучами, оставив сады во власти непроглядной тьмы. Скарлетт двигалась бесшумно, как тень, используя каждый куст, каждое дерево как прикрытие. Даже если бы за ней следили, её бы не заметили.

Дверь хижины отворилась без скрипа — Генрих смазывал петли каждый месяц, и это была одна из тех мелких, незаметных забот, которые отличают настоящего мастера своего дела. Старик стоял на пороге, в рубище, перепачканном землёй, и смотрел на неё своими выцветшими, блёкло-голубыми глазами. В них не было удивления. Только усталость и странное, пугающее спокойствие человека, который давно ждал смерти и перестал её бояться.

— Заходите, Ваше Высочество, — прошамкал он беззубым ртом. — Я знал, что вы придёте. Рано или поздно.

Скарлетт переступила порог. Внутри хижина была ещё беднее, чем снаружи: грубо сколоченный стол, пара табуретов, узкая лежанка, застеленная старым одеялом, и множество полок с банками, склянками и засушенными травами. В углу тикали старые напольные часы, единственная ценная вещь в этом убогом жилище.

Генрих жестом пригласил её сесть, а сам опустился на табурет напротив, тяжело дыша. Только теперь Скарлетт заметила, как он плох. Кожа его была неестественно бледной, почти прозрачной, губы синюшными, а руки, и без того искорёженные, тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Вы больны, — сказала она не столько вопросом, сколько утверждением.

— При смерти, Ваше Высочество, — кивнул Генрих, и в его голосе не было страха. — Месяц, может, два. Не больше. Старые раны открылись. И не только старые. Новые тоже.

Он замолчал, и в тишине было слышно только тяжёлое, сиплое дыхание да мерное тиканье часов.

— Вы знаете, зачем я пришла, — произнесла Скарлетт, глядя ему прямо в глаза. — Вы знаете о Культе. О том, что происходит во дворце. Говорите.

Генрих долго молчал, перебирая пальцами край своего засаленного рубища. Потом поднял на неё глаза, и в их выцветшей голубизне мелькнуло что-то странное — смесь страха и облегчения.

— Я служу во дворце сорок лет, Ваше Высочество, — начал он тихо. — Сорок лет я сажаю цветы, подрезаю кусты, поливаю лужайки. И сорок лет я слушаю. Садовника никто не замечает. Для всех мы — часть сада, такая же незаметная, как трава под ногами. А мы видим. Мы слышим. Мы запоминаем.

Он закашлялся, прижав ко рту тряпицу, и когда убрал её, Скарлетт увидела на ткани тёмные пятна крови.

— Я знаю, кто приходит во дворец ночью, — продолжил он, отдышавшись. — Знаю, какие двери открываются без скрипа. Знаю, какие окна светятся в тот час, когда все добрые люди спят. Я знаю, кто встречается в подземельях под старой часовней. И я знаю, кому они служат.

Скарлетт подалась вперёд, и её пальцы впились в край стола.

— Говорите, Генрих. Всё, что знаете.

— Культ, — выдохнул старик, и это слово прозвучало как приговор. — Они здесь. Не снаружи, не в лесах, не в горах. Здесь. Во дворце. Они носят дорогие одежды и улыбаются нужным людям. Они целуют руки королю и кланяются принцессам. А по ночам они снимают маски и служат своему господину.

— Кто они? — голос Скарлетт был тих, но в нём звенела сталь. — Назовите имена.

Генрих покачал головой.

— Имен я не знаю, Ваше Высочество. Они умны. Они никогда не говорят имён вслух. Только знаки. Знаки и символы. Но я видел их лица. Видел, как они выходят из потайного хода за старой часовней. Трое. Иногда четверо. Один из них — тот, кто ближе всех к королю. Кто-то из Совета. Но кто — не спрашивайте, не скажу. Не потому что не хочу — потому что не знаю. Они всегда в капюшонах, когда собираются.

Скарлетт сжала кулаки. Ей нужно было больше. Нужны были доказательства.

— Чего они хотят? — спросила она. — Зачем они здесь?

Генрих посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько боли, что у Скарлетт перехватило дыхание.

— Они хотят не убивать, Ваше Высочество, — прошептал он. — Убийство — это слишком просто. Слишком быстро. Слишком милосердно. Они хотят забирать. Хотят владеть. Хотят поглощать.

— Что поглощать?

— Магию, — ответил Генрих, и это слово упало в тишину, как камень в стоячую воду. — Им нужна магия. Не просто сила, не просто власть. Им нужна самая чистая, самая древняя магия этого мира. Та, что течёт в крови вашего рода, Ваше Высочество. Та, что сияет в вашей сестре. Та, что заморожена в сердце северного принца.

Скарлетт почувствовала, как холодок пробежал по спине. Её догадки подтверждались.

— Чистый свет, — прошептала она. — Абсолютный лёд.

— И жизнь, — кивнул Генрих. — Ваша магия, Ваше Высочество. Магия алых роз. Магия возрождения и увядания. Три силы, три стихии. Если их соединить, если заставить их служить одной воле, можно создать нечто новое. Нечто, что было утрачено тысячи лет назад. Нечто, что даст власть над всем живым и мёртвым.

Он снова закашлялся, и на этот раз кровь потекла по подбородку. Скарлетт хотела помочь ему, но он жестом остановил её.

— Не надо, — прохрипел он. — Всё равно уже поздно. Я хотел уйти тихо, но… но я не мог унести это с собой. Вы должны знать. Вы должны быть готовы.

— К чему? — спросила Скарлетт, хотя уже знала ответ.

— К тому, что они сделают всё, чтобы получить вас. Всех троих. Вашу сестру, вас, кронпринца. Они будут играть в долгие игры. Ссорить вас, мирить, снова ссорить. Использовать ваши чувства, ваши страхи, вашу любовь. Они мастера манипуляции. Они терпеливы. Они ждали этого момента десятилетиями.

Генрих замолчал, переводя дух. Потом протянул дрожащую руку и схватил Скарлетт за запястье. Его пальцы были ледяными.

— Берегитесь света, Ваше Высочество, — прошептал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на ужас. — Самого яркого света. Он может ослепить. Он может скрывать тьму в себе. Там, где слишком светло, тени становятся невидимыми. Но они есть. Они всегда есть.

Скарлетт замерла. Эти слова прозвучали как предупреждение. Как намёк на то, о чём она боялась даже думать.

— Вы говорите о Тиаре? — спросила она прямо.

Генрих не ответил. Он только смотрел на неё своими выцветшими глазами, и в этом взгляде было столько боли, столько страха, столько любви к ней — к девочке, чьи розы он поливал двадцать лет, — что у Скарлетт сжалось сердце.

— Берегитесь, — повторил он одними губами. — И берегите его. Того, кто дарит вам холод. Он не враг. Он такой же пленник, как и вы. Только клетка у него изо льда.

Рука его разжалась и безвольно упала. Генрих откинулся на спинку табурета и закрыл глаза. Его грудь ещё вздымалась, но дыхание становилось всё реже, всё тише.

— Спасибо, Генрих, — прошептала Скарлетт, вставая. Она знала, что больше никогда его не увидит.

Старик не ответил. Он уже был где-то далеко, на пороге той страны, откуда не возвращаются.

Скарлетт выскользнула из хижины так же бесшумно, как и вошла. Ночной воздух обжёг лёгкие после спёртой атмосферы жилища умирающего. Она шла через сад, и каждый куст, каждая тень казались ей теперь подозрительными. Культ был рядом. Они могли наблюдать за ней прямо сейчас. Они могли быть кем угодно — придворным, стражником, даже служанкой.

Она должна была предупредить Рэйдо. Немедленно. Им нужно было объединиться. Им нужно было защитить не только себя, но и Тиару — даже если та была той, кого Скарлетт боялась в ней заподозрить. Потому что если культ получит магию света, последствия будут катастрофическими для всех.

Но в глубине души, там, где не было места надежде, уже зарождалось новое, страшное подозрение. Слова Генриха: «Самого яркого света. Там, где слишком светло, тени становятся невидимыми». Он знал больше, чем сказал. Он пытался предупредить её о чём-то, чему не мог найти слов.

Или не смел.

Скарлетт остановилась посреди сада и посмотрела на дворец. В одном из его окон, в крыле, где жила Тиара, горел свет. Слабый, тёплый, уютный. Свет, который должен был означать покой и безопасность.

Но теперь Скарлетт знала: свет может быть обманчивым. И тени, которые он отбрасывает, могут скрывать в себе самую настоящую тьму.