Эгоистичная принцесса

Глава 24

Четвёртое утро после битвы вползало в ледяной тронный зал робкими, бледными лучами, которые почти терялись в сиянии льда, покрывавшего всё вокруг. Солнце, поднимавшееся над горизонтом, было бессильно против этой вечной зимы, которую Рэйдо создал в своём горе. Лёд не таял. Он стоял стенами, колоннами, сталагмитами — молчаливый памятник любви и потери.

Рэйдо не двигался уже трое суток.

Он сидел на том же месте, где рухнул на колени после смерти Скарлетт. Его тело, обессиленное до предела, держалось только на чистом упрямстве, на отказе признать реальность. Он не ел, не пил, не спал. Просто сидел, прижимая к груди ледяной саркофаг, в котором покоилось тело его любимой. Его руки, вмёрзшие в ледяную поверхность, давно потеряли чувствительность. Глаза, открытые и невидящие, смотрели сквозь прозрачную толщу на её лицо — такое прекрасное, такое спокойное, такое мёртвое.

Он разговаривал с ней. Всё это время, все трое суток, он говорил. Шёпотом, сорванным голосом, словами, которые никто не слышал. Рассказывал о своей жизни до неё, о том, как был одинок, как ненавидел себя, как боялся чувствовать. Рассказывал о том, какой она вошла в его жизнь — ураганом, пожаром, невозможностью. О том, как она изменила всё. О том, как он благодарен ей за каждый миг, даже за тот последний, самый страшный, когда она закрыла его собой.

— Ты всегда была сильнее, — шептал он, и его дыхание замерзало на ледяной поверхности саркофага. — Ты всегда была смелее. Ты не боялась любить. А я... я только учился. И не успел. Не успел сказать тебе главного.

Он замолкал, закрывал глаза, и ему казалось, что он слышит её голос. Смех. Дыхание. Но это был только ветер, завывающий в ледяных сводах.

— Я люблю тебя, — прошептал он в тысячный раз. — Я люблю тебя, Скарлетт. Пожалуйста... вернись.

Ответа не было.

Сознание ускользало. Рэйдо чувствовал, как проваливается в темноту, как силы окончательно покидают его. Может быть, это и есть смерть? Может быть, она уже идёт за ним, чтобы увести туда, где ждёт Скарлетт? Он почти обрадовался этой мысли. Почти позволил себе упасть.

И в этот миг он увидел свет.

Слабый, едва заметный, алый. Он исходил из глубины саркофага, из того места, где под толщей льда покоилась грудь Скарлетт. Рэйдо замер, боясь дышать, боясь поверить своим глазам. Может быть, это галлюцинация? Может быть, умирающий мозг рисует ему последние, жестокие иллюзии?

Но свет не исчезал. Он становился ярче.

Рэйдо приник ко льду, вглядываясь в прозрачную толщу, и то, что он увидел, заставило его сердце — уже почти остановившееся — забиться с новой, безумной силой.

Из-под кожи Скарлетт, из самой глубины её груди, пробивались тонкие, алые ростки.

Живые. Настоящие. Ростки роз.

Они были крошечными, нежными, почти прозрачными на концах, но они росли. Медленно, но неуклонно они пробивали себе путь сквозь плоть, сквозь ткань платья, сквозь лёд, сковывающий тело. Алый свет, тёплый и живой, пульсировал в такт с каждым новым ростком, с каждым миллиметром, который они преодолевали.

— Скарлетт... — выдохнул Рэйдо, и впервые за трое суток в его голосе появилась надежда. — Скарлетт, ты слышишь меня? Ты жива? Ты...

Он не мог говорить. Ком в горле душил его, слёзы — настоящие, горячие слёзы — хлынули из глаз, замерзая на ледяной поверхности саркофага. Но он не замечал холода. Он смотрел на ростки, пробивающиеся из груди его любимой, и понимал: её магия жизни не умерла. Она спала. Ждала. И теперь, когда прошло достаточно времени, когда тьма отступила, когда свет снова пришёл в мир, она просыпалась.

— Давай, — прошептал он, прижимаясь губами к тому месту, где подо льдом пробивался самый большой росток. — Давай, родная. Ты сможешь. Я знаю, ты сможешь. Ты самая сильная, самая упрямая, самая... живая из всех, кого я знал. Вернись. Вернись ко мне.

Ростки росли. Они пробивали лёд, и трещины расходились от них во все стороны, тонкие, как паутинки, но неумолимые. Алый свет заливал саркофаг изнутри, согревая, оживляя, творя чудо.

Рэйдо смотрел на это и не верил своим глазам. Там, где наука, логика и здравый смысл говорили «смерть», её магия говорила «жизнь». Там, где холод должен был победить, тепло возрождалось. Там, где он уже похоронил всё, надежда воскресала.

— Скарлетт, — шептал он снова и снова, и каждое её имя было молитвой. — Скарлетт, Скарлетт, Скарлетт...

Лёд трещал. Розы росли. И где-то в глубине саркофага, в самом сердце алого света, едва слышно, но неумолимо, начинало биться сердце. То самое сердце, которое он считал остановившимся навсегда.

Ледяные двери тронного зала распахнулись, впуская внутрь группу стражников в промёрзших плащах и несколько фигур в тёмных одеждах. Между ними, поддерживаемая с двух сторон, шла Тиара.

Три дня, проведённые в темнице, изменили её до неузнаваемости. Белое одеяние, некогда сиявшее ослепительной чистотой, превратилось в грязные, пропитанные кровью лохмотья. Волосы, спутанные и тусклые, падали на лицо, скрывая половину его. Глаза — те самые глаза, что горели фанатичным огнём во время битвы, — теперь были пустыми, безжизненными, как у куклы, из которой вынули душу. Она не сопротивлялась, не пыталась бежать, не произносила гордых речей. Она просто шла, куда вели, спотыкаясь на каждом шагу, и даже не замечала холода, пробиравшего до костей.

Стражники остановились у входа, не решаясь ступить дальше. Ледяной зал, созданный горем Рэйдо, внушал ужас даже самым храбрым. Только Тиару подтолкнули вперёд, и она, пошатнувшись, сделала несколько шагов по хрустящему ледяному полу.

И замерла.

Она увидела его. Рэйдо сидел на коленях в центре зала, прижавшись лбом к огромному ледяному саркофагу. Его одежда превратилась в ледяную корку, волосы поседели от инея, кожа приобрела синеватый оттенок — он сам становился частью этого ледяного царства, медленно замерзая заживо. Но даже в этом состоянии, даже на грани смерти, он не отпускал саркофаг. Его руки, вмёрзшие в лёд, сжимали его, будто он пытался передать Скарлетт последние остатки своего тепла.

А в саркофаге...

Тиара ахнула.

Алый свет, тёплый и живой, струился изнутри ледяной гробницы. Он пульсировал в такт с каждым ударом сердца — сердца, которое, как все считали, остановилось навсегда. И сквозь прозрачную толщу льда было видно, как тонкие, нежные ростки алых роз пробиваются из груди Скарлетт, прорастают сквозь её тело, сквозь одежду, сквозь сам лёд, сковывающий её. Трещины расходились от них во все стороны, тонкие, как паутина, но неумолимые.

— Она жива, — прошептала Тиара, и в её голосе впервые за долгое время не было ни притворства, ни расчёта, ни фанатизма. Только чистое, детское удивление. — Она жива... она борется...

Рэйдо медленно поднял голову. Его глаза, лишённые зрения после удара Тиары, были пусты, но он чувствовал её присутствие. И в этом чувстве не было ничего, кроме ненависти.

— Ты, — прохрипел он, и его голос звучал как треск льда. — Ты сделала это. Ты убила её. И ты смеешь приходить сюда? Смеешь смотреть на неё?

— Я не... — начала Тиара, но он не дал ей договорить.

— Убирайся, — рявкнул он, и лёд вокруг него задрожал. — Пока я не превратил тебя в ледяную статую, как твоего советника. Ты не достойна даже дышать с ней одним воздухом.

Тиара покачнулась, но не упала. Она смотрела на саркофаг, на алые ростки, пробивающиеся сквозь лёд, и что-то менялось в её лице. Маска гордой повелительницы, которую она носила годами, давала трещину. Трещину за трещиной, как лёд под напором роз.

— Я могу помочь ей, — прошептала она.

Рэйдо замер.

— Что?

— Моя магия, — Тиара подняла руки, и на её ладонях вспыхнул слабый, едва заметный свет. Не тот ослепительный, выжигающий свет, которым она сражалась в битве. Другой. Тёплый. Почти живой. — Она слабеет. Тьма почти поглотила её. Но если я отдам остатки... если я волью их в неё... это может усилить её магию жизни. Может помочь ей вернуться.

Рэйдо смотрел на неё с ненавистью, смешанной с недоверием.

— Ты лжёшь, — выдохнул он. — Ты всегда лжёшь. Ты хочешь убить её окончательно.

— Нет, — Тиара покачала головой, и впервые за долгое время в её глазах не было ни капли лжи. Только усталость. Только боль. Только что-то, похожее на раскаяние. — Я хотела убить её. В тот момент, в бою, я хотела этого. Я думала, что так будет правильно. Что свет должен очистить мир от всего, что ему мешает. Но когда она упала... когда я увидела, как ты кричишь... как ты замораживаешь всё вокруг... я поняла.

Она замолчала, собираясь с силами.

— Я поняла, что любовь существует. Что она реальна. Что она сильнее любой магии, любого света, любой тьмы. И что я... я никогда не знала её. Я только думала, что знаю.

Она сделала шаг вперёд, и стражники за её спиной напряглись, готовые вмешаться. Но Рэйдо жестом остановил их.

— Если ты обманешь меня, — произнёс он тихо, и в этом тихом голосе было страшнее, чем в любом крике, — я не просто убью тебя. Я сотру тебя из реальности. Ты исчезнешь так, будто тебя никогда не существовало. Ни в этой жизни, ни в следующей.

Тиара кивнула. Она знала, что он не шутит. Знала и принимала это.

Она подошла к саркофагу и протянула руки ко льду. Её ладони, грязные, исцарапанные, слабые, легли на поверхность, и в тот же миг свет, собравшийся в них, начал перетекать в ледяную толщу.

Это было не похоже на ту магию, которой она сражалась. Не было ослепительных вспышек, не было жара, не было разрушения. Свет струился медленно, плавно, как вода, как молоко, как сама жизнь. Он проникал в лёд, растекался по нему, достигая алых ростков, и те, коснувшись этого света, начинали расти быстрее.

Тиара чувствовала, как силы покидают её. Каждая капля света, которую она отдавала, уносила с собой частицу её самой. Она слабела на глазах, кожа её становилась бледнее, дыхание — поверхностнее. Но она не останавливалась. Впервые в жизни она отдавала, не требуя ничего взамен. Впервые в жизни она жертвовала собой ради другого.

Рэйдо смотрел на это, и его ненависть медленно, очень медленно начинала таять. Он видел, как меняется лицо Тиары. Видел, как исчезает с него фанатичный блеск, уступая место чему-то человеческому. Видел, как слёзы — настоящие, живые слёзы — текут по её щекам, падая на лёд и тут же замерзая.

— Прости меня, Скарлетт, — прошептала Тиара, и её голос был таким тихим, что Рэйдо едва расслышал. — Прости за всё. За то, что я сделала. За то, кем я стала. За то, что не смогла полюбить тебя так, как ты любила меня.

Алые ростки дрогнули, будто услышав её. Они потянулись к свету, обвивая его, впитывая в себя, становясь сильнее. Лёд трещал, раскалывался, и сквозь трещины пробивались всё новые и новые побеги.

— Ещё немного, — выдохнула Тиара, уже теряя сознание. — Ещё чуть-чуть...

Свет почти иссяк. Тиара покачнулась и рухнула на колени, но её руки продолжали касаться льда, и последние искры света всё ещё струились из её ладоней.

Рэйдо смотрел на это и понимал: происходит чудо. Не магическое — человеческое. Сестра, пытавшаяся убить сестру, отдавала последние силы, чтобы вернуть её к жизни. Свет, служивший тьме, становился настоящим светом — исцеляющим, животворящим, прощающим.

— Спасибо, — прошептал он, и это слово стоило больше, чем все проклятия, которые он мог бы бросить ей в лицо.

Тиара не ответила. Она уже не слышала. Её глаза закрылись, и она медленно оседала на ледяной пол, без сознания, но с улыбкой на губах. Улыбкой, в которой не было ничего, кроме покоя.

Лёд трещал.

Звук был похож на раскаты грома, на крик рождающегося мира, на музыку самой жизни, пробивающей себе дорогу сквозь царство смерти. Трещины расходились по саркофагу во все стороны, тонкие, как паутина, но с каждой секундой становились всё шире, всё глубже, всё неумолимее.

Рэйдо отпрянул, прижимая к груди бесчувственную Тиару, которую едва успел подхватить, когда она падала. Он смотрел на ледяную гробницу, и сердце его колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Алые розы пробивались сквозь лёд.

Сначала одна, тонкая, нежная, с ещё нераскрывшимся бутоном. Потом вторая, третья, четвёртая. И вот уже сотни, тысячи алых побегов, живых, трепещущих, тянущихся к свету, пробивали ледяную толщу, обвивая тело Скарлетт, поднимая её, возвращая к жизни. Лёд не выдерживал этого напора — он крошился, осыпался, таял, не в силах сопротивляться силе, что пробуждалась внутри.

Скарлетт поднималась.

Медленно, будто во сне, её тело, окутанное розами, отрывалось ото льда. Розы служили ей опорой, троном, колыбелью. Они обвивали её руки, ноги, талию, поддерживали голову, ласково касались щёк. Они несли её вверх, к свету, к жизни, к нему.

И когда она открыла глаза, Рэйдо понял, что никогда не видел ничего прекраснее.

Карминовые, как спелая вишня, живые, тёплые, полные любви — её глаза смотрели прямо на него. В них не было ни боли, ни страха, ни той ледяной пустоты, что преследовала её в прошлой жизни. Только свет. Только жизнь. Только он.

— Скарлетт, — выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва, как благодарность, как самое святое слово в его жизни.

Она улыбнулась. Слабо, чуть заметно, но это была её улыбка — та самая, которую он полюбил в библиотеке, в саду, в каждой минуте, проведённой вместе.

— Я же просила, — прошептала она, и голос её, охрипший от долгого молчания, прозвучал для него слаще любой музыки. — Я же просила тебя не опаздывать.

Рэйдо засмеялся. Сквозь слёзы, которые текли по его щекам и больше не замерзали, он засмеялся — громко, счастливо, безумно. Он смеялся и плакал одновременно, и не мог остановиться, и не хотел останавливаться.

— Я не опоздал, — выдохнул он, опуская Тиару на пол и бросаясь к Скарлетт. — Я здесь. Я всегда здесь. Я никогда больше не опоздаю. Никогда.

Он прижал её к себе так сильно, будто боялся, что она снова исчезнет. Его руки, ещё недавно ледяные и бесчувственные, теперь горели живым теплом, передавая ей всю свою любовь, всю свою благодарность, всю свою жизнь.

Скарлетт обвила его шею руками, прижимаясь щекой к его груди, слушая, как бьётся его сердце — быстро, сильно, отчаянно.

— Я знаю, — прошептала она. — Я всегда знала.

Розы вокруг них цвели. Тысячи алых бутонов раскрывались в едином порыве, наполняя ледяной зал ароматом жизни, теплом, светом. Лёд таял, обнажая мраморные стены, колонны, пол. Зал возвращался к жизни вместе с ней.

Где-то в стороне, у самых дверей, лежала Тиара. Она не видела этого — сознание ещё не вернулось к ней. Но свет, исходивший от роз, касался и её лица, согревая, успокаивая, может быть, впервые в жизни даря ей покой, которого она так долго искала и не могла найти.

Рэйдо отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Скарлетт. Его лицо, залитое слезами, было самым прекрасным, что она когда-либо видела.

— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса, без красивых фраз, без ледяной сдержанности. Просто три слова. — Я люблю тебя, Скарлетт. И никогда больше не отпущу.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была вся она — его огонь, его жизнь, его надежда.

— Я знаю, — ответила она. — Я тоже тебя люблю.

Их губы встретились в поцелуе, который длился вечность. В нём не было ни льда, ни пламени — только чистая, абсолютная любовь, способная воскрешать мёртвых, растапливать лёд и превращать тьму в свет.

А вокруг них, в возрождающемся зале, цвели алые розы. И это было началом новой жизни. Для них обоих. Для всех, кто выжил в этой битве. Для мира, который они спасли.