Эгоистичная принцесса

Глава 5

После первой, леденящей встречи с Рэйдо, которая установила новые, опасные правила игры, Скарлетт не позволила себе погрузиться в размышления о нём. Это была долгая война, и первый раунд был лишь разминкой. Вместо этого она обратила своё внимание, холодное и пристальное, как взгляд хищной птицы, на другой, не менее важный объект в сложной головоломке её прошлого — на младшую сестру, Тиару Эврин.

Теперь, обладая знанием финального акта — тем самым публичным обвинением в покушении на жизнь сестры, которое стало формальным гвоздём в крышку её гроба, — Скарлетт наблюдала. Она наблюдала не так, как наблюдала раньше, свысока, с раздражением и презрением к «простушке», «солнечной дурочке», как она мысленно её называла. Теперь наблюдение было методом. Холодным, аналитическим, лишённым эмоций. Она фильтровала каждое движение, каждое слово, каждый взгляд Тиары через густой, чёрный фильтр будущего предательства. Всё, что делала младшая сестра, приобретало в её глазах двойное, зловещее дно.

И со своей новой точки зрения Скарлетт видела контраст, который раньше был для неё незаметен, потому что она и не пыталась его разглядеть. Тиара искренне, с какой-то трогательной, почти детской настойчивостью, пыталась наладить с ней отношения. После лет отчуждения, после ледяных взглядов и язвительных насмешек старшей сестры, Тиара, казалось, решила, что теперь, когда обе они стали взрослее, всё может измениться.

Проявления этой попытки были просты и наивны. Улыбки, которые Тиара посылала ей через зал во время утренних приёмов, — не самодовольные или торжествующие, а робкие, вопросительные, словно она спрашивала разрешения улыбнуться. Негромкие предложения помощи, высказанные, когда они случайно оказывались рядом: «Скарлетт, я видела, ты просматривала геральдические свитки… Я недавно изучала историю западных гербов, могу помочь, если хочешь». Или маленькие, невзрачные подарки, оставленные без свидетелей на её туалетном столике: засушенный цветок необычного голубого оттенка, который, как знала Скарлетт, рос только в самой дальней, заброшенной части сада; томик старинных стихов о море, переплетённый в мягкий пергамент (Тиара знала, что Скарлетт в детстве любила слушать баллады о моряках); крошечная, вырезанная из светлого дерева фигурка птицы — работа явно не мастерская, а чья-то неумелая, но старательная.

В прошлой жизни Скарлетт либо игнорировала эти жесты с высокомерным презрением, либо, в худшем настроении, уничтожала их на глазах у служанки, чтобы та передала «хозяйке» её отношение. Теперь же она изучала их как улики. Каждый такой жест она мысленно подносила к свету своей памяти, выискивая в нём изъяны, скрытые шипы, намёки.

И в её искажённом восприятии, отравленном горечью будущего падения, любая доброта Тиары превращалась в нечто иное. Эта робкая улыбка казалась не искренней попыткой сближения, а тонкой, искусно нарисованной маской. Маской, под которой, как была уверена Скарлетт, скрывалось лицемерие ледяной расчётливости. Разве не такая тихая, «безобидная» сестра в итоге оказалась в центре заговора? Разве не её «покушение» стало тем самым рычагом, который Рэйдо использовал, чтобы свалить её? Эти предложения помощи воспринимались не как жест доброй воли, а как попытка втереться в доверие, узнать больше, получить доступ к мыслям и планам. А эти жалкие подарки… они казались уже не наивными знаками внимания, а своеобразными «трофеями» или, что хуже, частью какого-то непонятного ритуала, магического или психологического, целью которого было ослабить её, вызвать чувство вины или просто продемонстрировать своё «моральное превосходство».

«Смотрите, какая я добрая, а какая ты злая», — слышала Скарлетт невысказанное послание в каждом засушенном цветке. Она видела в Тиаре не сестру, а самую опасную разновидность врага — того, кто прячется под маской невинности и света. Того, чьё оружие не явная сила или ярость, а тихое, подспудное влияние, умение вызывать симпатию, выглядеть жертвой. В прошлой жизни Скарлетт недооценила это влияние, считая Тиару просто любимицей толпы. Теперь, глядя из будущего, она видела в ней потенциального режиссёра или, как минимум, ключевую фигуру в спектакле, закончившемся для неё эшафотом. И потому каждое движение «сияющей принцессы» отныне воспринималось ею как часть сложной, скрытой от глаз интриги, цель которой оставалась пока неясной, но конечный пункт которой Скарлетт знала прекрасно — собственную гибель.

Этот новый, методичный взгляд на сестру, это постоянное, подозрительное сканирование каждого её жеста, естественным образом привело мысль Скарлетт к центральному событию, которое в прошлой жизни стало точкой невозврата. К тому самому «покушению» на жизнь принцессы Тиары. В своих мрачных размышлениях, в бессонные ночи после возвращения, она снова и снова прокручивала в голове тот день, вернее, ту его версию, которая была представлена суду и публике.

Воспоминания были смутными, отрывистыми, окрашенными в гамму её собственного высокомерия и последующего ужаса. Она помнила шум во дворце, крики, беготню. Помнила, как её личные покои были внезапно окружены гвардейцами не отцовской, а какой-то иной, чужой гвардии — гвардии Рэйдо, как выяснилось позже. Помнила холодное лицо отца, полное не веры, а усталого разочарования. И главное — помнила улики. Неоспоримые, как тогда казалось. Яд, обнаруженный в её личных вещах, в шкатулке с украшениями, которую она почти не открывала. Показания служанки, которая «видела», как принцесса Скарлетт подсыпала что-то в чашку с вечерним молоком сестры. Саму чашку с остатками какого-то редкого, импортного зелья, вызывающего медленную и мучительную остановку сердца. И саму Тиару — бледную, плачущую, но, что характерно, выжившую. Чудом спасённую, как говорили, благодаря вовремя поданному противоядию, которое, по странному стечению обстоятельств, оказалось под рукой у личного лекаря кронпринца Рэйдо.

Раньше, в горниле собственного страха и ярости от несправедливых, как она считала, обвинений, она не анализировала детали. Она просто бушевала, отрицала, клялась в своей невиновности, что, впрочем, только усугубляло её положение, делая её похожей на загнанного в угол, лживого зверя. Теперь же, когда её разум был очищен от панических эмоций и наполнен холодной, расчётливой целеустремлённостью мстителя, она взглянула на ту историю иначе. Не как обвиняемая, а как следователь. И картина начала рассыпаться на нестыковки.

Её аналитическое, отточенное новой решимостью мышление, впервые задалось простым, но фундаментальным вопросом: а была ли эта попытка отравления на самом деле реальной?

Она мысленно перебирала факты. Во-первых, мотив. Да, она ненавидела Тиару. За её простодушие, за всеобщую любовь, за то, что та была полной её противоположностью. Но желать смерти? В прошлой жизни — возможно, в самые яростные моменты гнева такая мысль и мелькала. Но осуществить это? Подсыпать яд? Это требовало хладнокровия, планирования, доступа к ядам и, что самое главное, — отсутствия свидетелей. Она, Скарлетт, всегда действовала прямо, через приказ, через явную угрозу. Яд, тайное убийство — это было слишком мелко, слишком трусливо для её стиля. Это понимали все, кто её знал. Но на суде этот аргумент даже не рассматривался.

Во-вторых, улики. Они были слишком… удобными. Яд нашёлся именно в её шкатулке, а не где-то ещё. Служанка, никогда прежде не отличавшаяся внимательностью, вдруг «увидела» всё в деталях. Чудодейственное противоядие оказалось под рукой именно у человека Рэйдо. Всё было выстроено в безупречную, железную цепочку, ведущую прямо к ней. Слишком безупречную. Слишком железную. В жизни так не бывает. Жизнь — это хаос, ошибки, случайности. Здесь же всё было подогнано, как детали сложного механизма.

И тогда, в тишине её опочивальни, когда за окном гасли последние краски заката, в её сознании, словно ядовитый росток, пробилась новая, ужасающая гипотеза. А что, если это была инсценировка?

Не реальное покушение, а тщательно спланированный спектакль. Постановка, где Тиара была либо жертвой-соучастницей, либо, что вероятнее, такой же обманутой пешкой, как и все остальные. Цель спектакля была ясна: убрать с доски сразу двух сестёр. Одну — физически, обвинив в покушении и казнив. Другую — политически и морально, сделав её «жертвой» и лишив на время дееспособности из-за «пережитого ужаса» или же, наоборот, возвысив как невинную пострадавшую, которую нужно оберегать и контролировать.

Но если это инсценировка, то возникает главный вопрос: кем? Кто был режиссёром этого чёрного представления?

Её мысль, осторожная и подозрительная, немедленно нарисовала первый, самый очевидный образ: Рэйдо Хатори. У него был мотив — укрепить своё влияние в Эврин, убрав непредсказуемую, жестокую наследницу и получив контроль над мягкой, управляемой Тиарой или даже над самим королём, сломленным горем и скандалом. У него были средства — его люди, его разведка, его ресурсы. И он появился как раз вовремя, со своим «спасительным» противоядием, став героем и судьёй в одном лице. Это было в его стиле — холодный, безупречный, смертоносный расчёт.

Но… был ли он единственным возможным кандидатом? Её разум, научившийся видеть сети заговоров даже в узорах на ковре, принялся копать глубже. Кто-то из двора? Один из советников, мечтающих ослабить королевскую семью? Или, может быть… кто-то, кто хотел стравить сестёр между собой, чтобы потом подобрать власть на руинах их репутации? Возможно, у Тиары тоже были скрытые покровители, желавшие видеть на троне именно её?

Эта тень сомнения, это осознание, что «очевидное» преступление могло быть сложной мистификацией, меняло всё. Если Тиара не была злоумышленницей, а пешкой, то её нынешнее поведение — эти робкие улыбки и подарки — можно было трактовать иначе. Не как лицемерие, а как… искренность? Или как проявление чувства вины? Или как полное неведение?

Но Скарлетт не была готова доверять. Сомнение — не равно доверию. Это был лишь новый вектор для анализа, трещина в монолите её прежних убеждений. Чтобы понять истину, нужны были факты, наблюдения, доказательства. И её холодный, беспристрастный взгляд, обращённый на сестру, приобрёл новое качество — не просто подозрительность, а исследовательский интерес. Она должна была выяснить: кто такая Тиара на самом деле? Жертва, соучастница или гениальная актриса? И ответ на этот вопрос мог стать ключом к разгадке всего заговора и к изменению самой стратегии её мести.

На следующий день после визита Рэйдо дворец погрузился в лихорадочную активность, гудел, как разворошённый улей. Придворные суетились, обсуждая вполголоса каждое слово, каждый взгляд, брошенный во время вчерашней встречи. Шепот о «шипах» и «смерти» уже облетел все коридоры, обрастая самыми невероятными толкованиями. Официальные приёмы, советы, обсуждения договоров — всё это создавало плотный, удушливый гул, в котором Скарлетт, несмотря на её новое ледяное спокойствие, начала задыхаться.

Ей нужно было пространство. Тишину. Воздух, не отравленный человеческими страхами и интригами. Ей требовалось место, чтобы обдумать первый контакт с Рэйдо, проанализировать его реакцию и, что важнее, переварить зародившееся накануне сомнение относительно Тиары. Мысли о возможной инсценировке покушения кружились в голове, требуя систематизации, но для этого нужна была изоляция.

Поэтому, отбросив все церемонии и отговорившись лёгкой усталостью, она покинула шумные парадные залы и направилась в самую дальнюю, заброшенную часть королевского сада. Это место называлось Старым Розарием. Когда-то, во времена её прабабки, он был гордостью дворца, но с годами о нём забыли, предпочтя более модные, ухоженные аллеи. Сюда не доносились голоса, сюда редко заглядывали даже садовники. Дорожки, выложенные потрескавшимся от времени плитняком, тонули в зарослях дикого плюща и буйно разросшихся, одичавших розовых кустов. Розы здесь были не алыми, а бледно-розовыми, почти белыми, их аромат смешивался с запахом влажной земли, прелых листьев и свободы от чужих взглядов. Здесь, среди руин мраморной беседки, увитой хмелем, Скарлетт могла быть наедине со своими мыслями.

Она шла неспешно, её чёрно-алая юбка шуршала по высокой, некошеной траве. Она уже почти достигла полуразрушенного фонтана с безмолвной каменной нимфой в центре, как вдруг её шаги замерли. Её острый, всегда настороженный слух уловил звук. Не пение птицы и не шорох ящерицы. Это был тихий, прерывистый, едва слышный звук, похожий на… всхлипывание.

Скарлетт замерла, как статуя. Её инстинкт мгновенно перевёл её в режим скрытого наблюдения. Она бесшумно отступила в тень разросшегося куста дикой сирени и заглянула за его ветви.

Там, на полуразвалившейся каменной скамье у самого фонтана, сидела её сестра. Тиара.

Это само по себе было странно. По протоколу, сегодня утром должно было состояться первое официальное совместное заседание с участием кронпринца Рэйдо, короля и наследниц. Скарлетт отправила извинения через распорядителя. Но Тиара… Тиара, образцовая, послушная, всегда следующая правилам Тиара, отсутствовала тоже. Придворные шептались, что принцесса света чувствует себя неважно после вчерашних волнений. Но то, что Скарлетт увидела сейчас, не было картиной «неважного самочувствия».

Тиара сидела, сгорбившись, её обычно сияющие, соломенного оттенка волосы были растрёпаны и спутаны, словно она много раз проводила по ним руками. На ней было простое платье незаметного серо-голубого цвета, без каких-либо украшений — наряд, в котором можно было раствориться, стать невидимкой. Но больше всего поражало её лицо. Оно было не обращено к солнцу, не озарено привычной мягкой улыбкой. Оно было опущено в ладони. Её плечи мелко, отчаянно вздрагивали. Тихие, подавленные рыдания вырывались наружу, заглушаемые лишь тканьют платья, в которую она уткнулась. Это были не слёзы светской дамы или расстроенной принцессы. Это были слёзы глубокого, животного, неподдельного горя. Или страха.

Она не замечала Скарлетт. Она была полностью поглощена своим отчаянием, заперта в нём, как в невидимой клетке. Она что-то бормотала себе под нос, обрывки фраз, которые ветер уносил, но Скарлетт, напрягая слух, смогла уловить отдельные слова: «…не могу… так страшно… она… она убьёт… все подумают… не хочу…»

Сцена была настолько неожиданной, настолько противоречащей всему, что Скарлетт считала правдой о сестре, что на миг выбила её из холодного аналитического состояния. Вместо расчётливой интриганки, примеряющей корону, она видела испуганного, беспомощного ребёнка. Тот самый «страх», который она слышала в бормотании Тиары, был осязаем. Он витал в воздухе вокруг неё, как запах. Это был не страх перед абстрактной опасностью или политическими последствиями. Это был конкретный, личный, панический ужас. Ужас перед кем-то. И все обрывки фраз указывали на одно: «она».

Скарлетт стояла в тени, не двигаясь. Её собственное дыхание стало тише. Её карминные глаза, обычно полные подозрения или ярости, теперь были широко раскрыты от чистого изумления. Все её построения, все её теории о лицемерии и скрытой игре Тиары вдруг наткнулись на это живое, дышащее, плачущее доказательство чего-то совершенно иного. Зачем сиять здесь, в глуши, где тебя никто не видит? Какой смысл в этой истерике, если она всего лишь спектакль для себя самой?

Внезапно Тиара резко вскинула голову, словно почувствовав на себе чужой взгляд. Её глаза, обычно цвета летнего неба, теперь были красными, опухшими от слёз, полными такого незащищённого, чистого ужаса, что Скарлетт, видавшая многое, невольно отпрянула на шаг назад, ещё глубже в тень. Но было поздно. Их взгляды встретились. И в глазах Тиары, когда она увидела старшую сестру, стоящую в кустах, как призрак из её самых страшных кошмаров, промелькнула не просто паника, а настоящая, первобытная животная жуть. Она вскрикнула — коротко, беззвучно, больше похоже на захлёбывающийся всхлип, — и замерла, глядя на Скарлетт, как кролик на удава. Казалось, она вот-вот лишится чувств от одного этого зрелища.

Взгляд, которым Тиара уставилась на Скарлетт, был не просто испуганным. Это было что-то гораздо более глубокое и первобытное. Её глаза, ещё секунду назад затуманенные собственными слезами, теперь расширились до предела, в них отразилось чистое, неразбавленное отчаяние, граничащее с ужасом перед неминуемой гибелью. Она не просто увидела сестру — она увидела свою смерть, своё проклятие, источник всех своих кошмаров, материализовавшийся из самой тени куста. Этот страх был настолько физическим, настолько осязаемым, что, казалось, можно было потрогать дрожащий воздух между ними.

Тиара вскочила со скамьи так резко, что её движение было похоже на конвульсию. Она отпрянула назад, споткнулась о корни старого плюща, едва не упала, но каким-то чудом удержала равновесие, упираясь спиной в холодный, шершавый камень фонтана. Её руки, бледные и тонкие, впились в каменную кладку так, что побелели костяшки пальцев. Она дышала прерывисто, короткими, хриплыми вздохами, словно только что пробежала многие мили. На её лице не осталось и следа от привычного сияния — только бледность, перекошенные от паники губы и слёзы, которые продолжали катиться по щекам, уже не от горя, а от леденящего ужаса.

— Скар… Скарлетт… — выдохнула она, и её голос был сдавленным, хриплым, едва слышным. В нём не было ничего, кроме паники. Ни капли лукавства, ни тени расчёта, ни малейшей попытки взять себя в руки и сыграть какую-либо роль. Это была абсолютно искренняя, животная реакция на появление хищника.

Скарлетт, всё ещё стоявшая в тени, наблюдала за этой сценой с ледяным, но теперь уже глубоко заинтересованным вниманием. Её собственный гнев, её подозрения на мгновение отступили перед этим неоспоримым доказательством — доказательством чистого, неконтролируемого страха. Такой страх невозможно подделать. Его нельзя вызвать по заказу, даже для самого изощрённого плана. Он исходил из самого нутра, из глубин подсознания, годами копившего ужас перед старшей сестрой. Это было то самое чувство, которое Скарлетт когда-то культивировала и которым гордилась. И теперь она видела его плоды во всей их неприглядной, жалкой наготе.

Она медленно вышла из тени, не делая резких движений, но и не пытаясь выглядеть безобидной. Её чёрно-алая фигура в этом полузаброшенном уголке сада выглядела ещё более чужеродной и угрожающей.

— Почему ты здесь? — спросила Скарлетт. Её голос звучал ровно, без эмоций, но и без обычной ядовитой насмешки. Это был простой вопрос следователя.

Тиара вздрогнула, словно от удара. Её губы задрожали.

— Я… я не… Мне нехорошо стало, — пролепетала она, отводя взгляд, её пальцы судорожно теребили мокрый от слёз подол платья. — Голова болела… Я… я не смогла прийти на встречу. Прости. Пожалуйста, прости.

Её оправдание было жалким, вымученным, лишённым всякой убедительности. Она не пыталась даже выглядеть правдоподобно. Весь её вид кричал не о головной боли, а о панической атаке. Но Скарлетт слушала не слова. Она слушала интонацию, видела дрожь в руках, замечала, как взгляд Тиары постоянно ускользал от неё, не в силах выдержать её присутствие. Настоящая причина была прозрачна, как стёклышко. Тиара боялась. Боялась гнева Скарлетт за то, что не явилась на важную церемонию. Боялась наказания. Боялась самой возможности оказаться рядом с ней, особенно после вчерашней странной, холодной встречи с Рэйдо, которая, должно быть, добавила сестре страху. Этот страх был настолько всепоглощающим, что заставил её сбежать сюда, в самую глушь, чтобы выплакаться в одиночестве.

И в этот момент в сознании Скарлетт что-то перевернулось. Щёлкнуло, как ключ в замке. Весь её скептицизм, все её теории о коварной, скрытной интриганке, способной на гениальную мистификацию с отравлением, вдруг наткнулись на непреодолимое препятствие — на этот детский, непритворный, абсолютно неконтролируемый ужас.

Такой страх несовместим с образом гениальной актрисы и расчётливой злодейки. У того, кто способен на столь сложную игру, на планирование чьей-то смерти с последующей собственной «жертвенностью», должны быть стальные нервы. Такой человек умел бы владеть собой. Умел бы улыбаться сквозь слёзы, лгать с искренним видом, подбирать убедительные оправдания. Тиара же была раздавлена. Она была сломлена простым фактом своего неповиновения (неявки на встречу) и страхом перед последствиями. Это была не манипуляторша, а… жертва. Жертва обстоятельств, жертва страха, жертва, возможно, чьих-то чужих планов.

Мысль ударила Скарлетт с такой ясностью, что она едва не отшатнулась сама. Что если она всё это время смотрела не на врага, а на пешку? На фигуру, которую так же, как и её саму, перемещали по доске чужие руки? Пешка могла быть важной, даже ключевой, но она не управляла своей судьбой. Её двигали. Ею манипулировали. Её использовали.

И если Тиара — пешка, то возникает новый, ещё более сложный и опасный вопрос: в чьей же игре?

Взгляд Скарлетт, всё ещё прикованный к дрожащей сестре, стал ещё острее, ещё проницательнее. Она смотрела уже не на потенциального соперника, а на ключ. На живое доказательство того, что заговор против неё был сложнее, многослойнее, чем просто вражда двух сестёр. Тиара, со своим сиянием и народной любовью, была идеальным инструментом. Её можно было представить как невинную жертву жестокой старшей сестры, подняв против Скарлетт весь народ. Её «чудесное спасение» можно было приписать кому угодно, кто хотел бы прослыть героем (например, Рэйдо). Её можно было после всего, сломленную и благодарную, легко контролировать.

Скарлетт почувствовала, как холодная волна понимания прокатывается по её спине. Она была не единственной целью. Всё было частью большой схемы, где они обе — и «тиранша», и «светлая принцесса» — были всего лишь разменными монетами в чьей-то грандиозной игре за власть над Эврин. И теперь, глядя в полные ужаса глаза сестры, Скарлетт впервые за всю свою новую жизнь усомнилась не только в фактах, но и в самой основе своего мстительного плана. Месть слепой ярости могла быть направлена не туда. Чтобы победить, нужно было видеть не отдельных врагов, а всю шахматную доску. И понять, чья рука двигает фигуры. А для этого… для этого, возможно, следовало по-новому взглянуть на эту плачущую, беспомощную пешку, которая могла знать или чувствовать больше, чем казалось.