Эгоистичная принцесса

Глава 17

Посол солнечного королевства Аурелии прибыл во дворец Эврин с помпой, достойной императора, хотя его владения были лишь цветущим, но не самым могущественным государством на южных границах. Однако в эту ночь никто не обращал внимания на политический вес Аурелии — все взгляды были прикованы к принцессе Скарлетт, явившейся на приём в таком обличье, что даже старые, ко всему привыкшие придворные забыли, как закрывать рты.

Платье её было подобно вызову, брошенному самой ночи. Ткань, сотканная из тончайшего шёлка, окрашенного в цвет запёкшейся вишнёвой крови, облегала её фигуру с рискованной, почти неприличной смелостью. Глубокое декольте, обрамлённое чёрным кружевом, напоминающим паутину, открывало взгляду белизну её фарфоровой кожи и тонкую изящную шею, на которой не было никаких украшений — только этот опасный контраст алости и наготы. Юбка, тяжёлая и пышная, шуршала при каждом шаге, как пламя, пожирающее сухие листья. Рукава, спущенные с плеч, открывали точеные руки, на левом запястье которых вился тонкий золотой обруч, единственная драгоценность, больше похожая на кандалы, чем на украшение. Алые волосы, не убранные в сложную причёску, как того требовал этикет, а распущенные и завитые в тяжёлые, упругие локоны, спадали по обнажённым плечам и спине огненным, непокорным водопадом. Она была не принцессой. Она была самой стихией пожара, сошедшей с картин старых мастеров и воплотившейся в плоть.

Она вошла в зал, и шум разговоров стих на мгновение, чтобы тут же взорваться приглушённым, взволнованным гулом. Скарлетт принимала эти взгляды как должное, с холодной, отстранённой улыбкой на ярко-алых, словно обрызганных соком спелых ягод, губах. Но внутри неё всё пело одной, мрачной и торжествующей нотой: началось.

Сегодня она была охотницей. А цель её охоты стоял у дальней колонны, облачённый в безупречный серебристо-серый мундир, с бокалом неразбавленного ледяного сока в побелевших пальцах.

Посол Аурелии, молодой, белокурый и синеглазый, с открытым, немного простоватым лицом и лёгким, непринуждённым смехом, был идеальным инструментом. Он смотрел на Скарлетт с восторгом, почти благоговением, и не замечал, что эта женщина, ослепительная и опасная, использует его как живую куклу в своём жестоком спектакле.

Она позволила ему подойти первым. Позволила галантно поцеловать свою руку, чуть задержав его губы на тыльной стороне ладони дольше приличествующего. И сама, в ответ на его комплименты о своём платье, улыбнулась — той редкой, медленной улыбкой, которую обычно приберегала для моментов триумфа.

— Вы находите это платье смелым, посол? — спросила она, склоняя голову к плечу, и один тяжёлый локон упал, скользнув по обнажённой ключице. — Или, быть может, безрассудным?

— Я нахожу его… совершенным, Ваше Высочество, — выдохнул посол, и краска залила его щёки.

Она рассмеялась — звонко, открыто, совсем не так, как смеялась на официальных приёмах обычно, сдержанно и холодно. Этот смех разлетелся по залу, как стая золотых бабочек, и привлёк внимание всех, кто его слышал.

В том числе и его.

Рэйдо Хатори стоял у дальней колонны, опираясь на неё плечом с обманчиво-расслабленной грацией хищника, замершего перед прыжком. Его лицо было безупречной маской. Ни один мускул не дрогнул, ни одна тень не скользнула по точеным скулам. Он смотрел на Скарлетт и её аурелийского кавалера с тем же бесстрастным, холодным вниманием, с каким изучал карты на военных советах. Но тот, кто знал его, тот, кто видел его в моменты истинного, неконтролируемого напряжения, заметил бы.

Его пальцы на ножке хрустального бокала побелели. Не просто сжались — побелели, будто он пытался раздавить прозрачный сосуд одной лишь силой своей воли. Костяшки выступили белыми пиками, кожа натянулась до прозрачности. А вокруг него, в воздухе, насыщенном теплом сотен свечей и дыханий, начала зарождаться странная, противоестественная прохлада. Едва заметная, почти иллюзорная, но она была. Тончайшая изморозь, похожая на пыльцу инея, осела на мраморной капители колонны у его плеча. Крошечные ледяные кристаллы, рождённые не холодом зимы, а холодом гнева.

Скарлетт видела это. Каждую секунду своего представления, краем глаза, периферией чувств, она ловила эту картину: неподвижная статуя у колонны, бледные пальцы на бокале, призрачная дымка инея в воздухе. И это зрелище наполняло её странной, ядовитой радостью. Значит, не всё потеряно. Значит, его ледяная маска даёт трещины. Значит, он чувствует. Ревнует. Страдает.

Она танцевала с послом Аурелии первый танец, и её рука покоилась на его плече с доверительной лёгкостью. Второй танец, и она позволила ему кружить себя быстрее, чем позволяли правила приличия, и её алые локоны взметнулись огненным шлейфом, оставляя в воздухе призрачный аромат роз. Она смеялась его шуткам — не очень остроумным, но сказанным с такой искренней, мальчишеской надеждой понравиться, что даже у каменных статуй в нишах, казалось, теплели лица.

После второго танца она позволила ему удержать её руку чуть дольше, благодаря за чудесный вечер, и взгляд её, обращённый к нему, был полон того самого, специально разбавленного восхищения, что так пьянит мужчин. Посол, ослеплённый, не замечал, что это восхищение не касается её глаз. Оно плавало на поверхности, как масляная плёнка на воде, не проникая вглубь. В глубине же, в этих алых, невозмутимых омутах, отражалась лишь одна фигура. Та, что стояла у колонны, превращая воздух вокруг себя в ледяную пустыню.

Оркестр заиграл новый, медленный танец. Скарлетт уже открыла рот, чтобы принять приглашение посла в третий раз, когда воздух в зале резко, ощутимо похолодел. Несколько свечей в ближайшем канделябре дрогнули и погасли. Иней на капители колонны превратился в тонкую, звенящую корку.

Рэйдо не произнёс ни слова. Он даже не сдвинулся с места. Он просто смотрел. И этот взгляд, тяжёлый, как вся мощь северных ледников, упёрся в спину посла Аурелии, заставив того запнуться на полуслове и растерянно оглянуться.

— Что-то… похолодало, — пробормотал он, ёжась под тонким шёлком камзола.

Скарлетт улыбнулась, мягко освобождая свою руку.

— Бывает, — ответила она, и в её голосе послышалась странная, почти ласковая нотка, обращённая вовсе не к нему. — Воздух этой ночью капризен.

Она отошла от посла, оставляя его в состоянии лёгкого недоумения, и, не глядя в сторону колонны, направилась к выходу из зала. Её платье шуршало, волосы струились по спине, и на губах играла та самая, медленная, торжествующая улыбка. Игра удалась. Струна натянута до предела. Лёд дал трещину. Теперь оставалось только ждать — чем обернётся эта буря, которую она сама же и разбудила.

Ночной розовый сад Скарлетт всегда был её тайным убежищем, местом, где алые лепестки, её собственная магия, воплощённая в плоть и кровь растений, цвели даже в самое холодное время года. Здесь, среди кустов, усеянных тяжёлыми, бархатистыми бутонами, она чувствовала себя не принцессой, не тираном, не стратегом, а просто частью этой живой, дышащей красоты. Сад жил своей тихой, но бурной жизнью: розы тянулись к бледной луне, шипы блестели от выпавшей росы, а воздух был густ и сладок, как перебродивший мёд. Сотни маленьких масляных фонариков, развешанных на кованых ажурных столбах, разливали по дорожкам тёплый, дрожащий свет, делая этот уголок дворца островком уюта и покоя.

Но покой этот был иллюзией.

Скарлетт вышла в сад сразу после того, как оставила посла Аурелии в зале. Ей нужно было перевести дух, сбросить с себя липкую, приторную маску кокетки, которая так и не стала ей родной. Она чувствовала странную опустошённость, горечь во рту, словно вместо сладкого вина она напилась полынной настойки. Игра удалась. Она видела его реакцию. Видела, как иней покрыл мрамор колонны, как побелели его пальцы, как погасли свечи от одного лишь его ледяного взгляда. Но триумфа не было. Была только гулкая, звенящая пустота внутри.

Она медленно шла по усыпанной мелким гравием дорожке, касаясь пальцами влажных лепестков, вдыхая их терпкий, живой аромат. Её пышное, алое платье, такой вызывающий наряд в сиянии бального зала, здесь, среди живых роз, казалось почти родным, вплеталось в буйство красок и теней. Она остановилась у центрального куста, где цвели её любимые, самые тёмные, почти чёрные розы с кровавой сердцевиной, и закрыла глаза.

Тишина. Только стрекот цикад и далёкий, приглушённый расстоянием гул дворца.

А потом тишина взорвалась.

Это не было постепенным похолоданием, тем лёгким, предупреждающим ознобом, что пробежал по залу. Это было падение в ледяную пропасть. Резкое, ошеломляющее, всепоглощающее. Воздух, ещё секунду назад тёплый и сладкий, вдруг стал колючим, сухим и злым, как дыхание самой северной зимы. Фонарики на столбах замигали, их огоньки съёжились, испуганно прижались к фитилям, едва не гаснув.

Скарлетт открыла глаза и обернулась.

Он стоял у входа в сад, в арке из дикого камня, увитой плющом, и его фигура, чёрная на фоне тёплого света из дворца, казалась вырезанной из самой ночи. Плащ его, обычно аккуратно уложенный на плечах, развевался, хотя ветра не было. Волосы, безупречные серебристые пряди, что днём лежали волосок к волоску, теперь были в беспорядке, будто он провёл по ним рукой в ярости — раз, другой, третий. Иней искрился на его ресницах, на бровях, на острых скулах.

Но самое страшное были его глаза. Они не были сиреневыми, как в моменты спокойствия, не были ледяными, как во время дипломатических дуэлей. Они горели. Холодным, синим, неземным пламенем, которое не греет, а испепеляет. В них не осталось ничего от безупречного, рационального стратега. Там была только буря.

Он не сказал ни слова.

Он просто поднял руку. Медленно, плавно, будто дирижируя невидимым оркестром. Его пальцы, длинные и бледные, описали в воздухе короткую, резкую дугу.

И мир вокруг превратился в хрусталь.

Это не было магией в привычном понимании — не было вспышек, разрядов, грохота. Это была тихая, абсолютная, неумолимая волна. Она прокатилась от его ног во все стороны, бесшумная и стремительная, как дыхание самой смерти. И там, где проходила эта волна, жизнь замирала, схваченная вечным холодом.

Первой умерла трава. Зелёная, сочная, ещё влажная от вечерней росы, она вскипела миллионами ледяных игл, превратившись в хрустящее, колкое стекло под ногами. Потом пришла очередь листвы на кустах — каждый лист, каждый зубец, каждая прожилка оказалась заключена в тончайшую, прозрачную оболочку льда, ломавшую лунный свет на тысячи радужных осколков.

А затем волна добралась до роз.

Скарлетт замерла, не в силах пошевелиться. Она смотрела, как её сад, её живая крепость, её единственное настоящее убежище, умирает на глазах. Розы, её розы, её дети, её отражение, — они не успевали даже поникнуть. Ледяная корка вставала на них мгновенно, плотно облегая каждый нежный, бархатистый лепесток, каждый острый шип, каждую тонкую тычинку в сердцевине. Бутоны, раскрытые в полную силу, стали похожи на изысканные, ювелирные украшения, застывшие в своей последней, прекрасной секунде. Нераскрывшиеся — на капли крови, вмороженные в полярный лёд.

Секунда — и сад перестал существовать.

Там, где только что бушевала алая, живая плоть, теперь простиралось безмолвное, хрустальное королевство смерти. Луна отражалась в тысячах ледяных граней, и сад сиял холодным, призрачным светом, будто усыпанный бриллиантовой крошкой. Это было зрелище одновременно ужасающее и прекрасное, такое же противоречивое, как сам создатель этой ледяной пустыни.

В центре этого застывшего великолепия, посреди дорожки, усыпанной теперь не гравием, а ледяными осколками бывшей травы, стояла Скарлетт. Её алые волосы, единственное, что ещё сохраняло цвет и жизнь в этом бело-голубом безмолвии, рвануло порывом ледяного ветра, и они взметнулись за её спиной, как огненный стяг на поле битвы. Она смотрела на Рэйдо, и в её глазах, огромных и тёмных в провалах маски, не было страха.

Был только вызов. И странное, болезненное восхищение.

Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а руки, опущенные вдоль тела, всё ещё дрожали от только что выплеснутой, огромной, неконтролируемой силы. Он смотрел на дело рук своих — на мёртвый, хрустальный сад — и в его глазах, в этом синем, ледяном пламени, начало проступать что-то ещё. Не ярость. Не гнев. Ужас. Ужас от того, что он только что натворил. И бессильная, горькая обида на неё — за то, что довела его до этого.

Они стояли друг напротив друга, разделённые несколькими шагами замёрзшей дорожки, и между ними, в морозном, колючем воздухе, висела такая плотная, тяжёлая тишина, что, казалось, её можно было резать ножом. Иней продолжал медленно оседать на плечи Скарлетт, на её распущенные волосы, на длинные ресницы, превращая и её саму в часть этого ледяного натюрморта. Но она не двигалась. Не отводила взгляда. Ждала.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, извиниться, возможно, обвинить, возможно, просто выдохнуть её имя, — но в горле застрял ком, и слова умерли, не родившись. Остался только взгляд. Безумный, полный боли и непонимания. И её фигура посреди разрушенного им рая — живая, алая, нерушимая.

— Ты играешь с огнём, Скарлетт.

Его голос был неузнаваем. Не тот ровный, холодный тон, которым он отдавал приказы на Совете. Не та тихая, почти интимная хрипотца, с которой он дарил ей кристалл на балконе. Это был голос человека, сорвавшегося в пропасть и на лету цепляющегося за острые края скал. Низкий, сдавленный, полный такого нечеловеческого напряжения, что каждое слово, казалось, оставляло кровавые ссадины на его губах.

Он не рычал. Ледяной Кронпринц, мастер абсолютного контроля, не позволял себе рычать. Но каждое его слово падало между ними тяжёлым, неотвратимым ударом глыбы льда, сброшенной с вершины тысячелетнего айсберга.

— Ты играешь с огнём, — повторил он, и в голосе его, наконец, дрогнуло что-то живое, невыносимо человеческое. — Ты думаешь, это игра? Думаешь, я буду стоять и смотреть, как ты… как ты позволяешь ему…

Он не закончил. Язык отказывался произносить то, что жгло изнутри. Образ её руки в ладони другого, её смеха, обращённого к другому, её взгляда, полного притворного восхищения, — всё это встало перед его внутренним взором, и он зажмурился на секунду, будто от физической боли.

Скарлетт стояла посреди своего мёртвого, хрустального сада, и ледяная корка под её тонкими подошвами тихо потрескивала, когда она делала медленный, плавный шаг в сторону ближайшего куста. Её алые волосы, единственное живое пламя в этом застывшем мире, тяжело скользнули по плечу, когда она наклонила голову, разглядывая замёрзший бутон. Бархатистый, нежный лепесток, ещё час назад дышавший теплом и жизнью, теперь был заключён в прозрачный, звенящий саркофаг. Она коснулась его кончиком пальца, и тонкий, жалобный звон разнёсся в тишине.

— Красиво, — произнесла она, и голос её был ровным, почти задумчивым. — Ты превратил мой сад в ювелирную лавку. Наверное, теперь каждый шип будет стоить состояние.

Она подняла на него глаза, и на её губах, ярких, как капли крови на снегу, медленно расцвела улыбка. Не торжествующая, не злая. Ядовитая. Опасная. Улыбка женщины, которая знает, какое оружие сейчас обнажит.

Она повернулась к нему всем корпусом, и её платье, вишнёво-алое, единственное пятно цвета в этом бело-голубом безмолвии, глухо шелестнуло по ледяной крошке.

— А ты что, — произнесла она, и голос её был тих, почти ласков, и от этой ласковости кровь стыла в жилах быстрее, чем от его инея, — ревнуешь, о холодный принц?

Она сказала это. Произнесла вслух то слово, которое оба они гнали от себя, как чуму, прятали за дипломатическими формулировками, маскировали под стратегический интерес и политический расчёт. Она содрала с него последнюю маску одним движением своих алых глаз и этой убийственной, насмешливой улыбкой.

Это была последняя капля.

Весь лёд, что сковывал его годами, — лёд долга, лёд воспитания, лёд страха показаться слабым, — треснул в одно мгновение. Не выдержал. Рассыпался в мельчайшую, искрящуюся пыль, невесомую и безвредную, как утренняя роса. И из-под этих обломков, из самой глубины его замороженного, почти мёртвого сердца, вырвалось то, что он так долго в себе хоронил. Не гнев. Не ярость. А чистая, первобытная, всепоглощающая страсть, которую он, мастер анализа и стратегии, даже не сумел бы назвать правильным словом.

Он не пошёл к ней. Он преодолел расстояние одним движением, одним прыжком хищника, наконец сбросившего цепь. Два шага, слившиеся в одно стремительное, неудержимое падение.

Его руки не обняли её — они вцепились в её плечи, впились в тонкую ткань платья, в нежную кожу под ней, с силой, от которой должны были остаться синяки. Он прижал её к себе — не нежно, не бережно, а так, будто хотел вдавить её в собственную грудь, сделать частью себя, спрятать от всего мира, от этих проклятых послов с их восторженными взглядами, от её собственной, убийственной игры.

И он поцеловал её.

Это не был поцелуй в лесу. Тот, у старого дуба, был битвой, столкновением двух стихий, вопросом без ответа. В нём было непонимание, гнев, отчаянная попытка удержать ускользающий миг. Этот поцелуй был другим.

В нём не осталось ни капли льда.

Его губы, обычно прохладные, как утренний иней, сейчас горели. Горели так, будто к ним прикоснулись раскалённым металлом. В них не было ни нежности, ни просьбы, ни сомнения. Было только чистое, неистовое, безоговорочное заявление: «Ты моя. Только моя. И я не позволю тебе играть в эти игры, даже если это убьёт меня».

Это был поцелуй-извержение. Вся сдержанность, все годы ледяного самоконтроля, вся невысказанная боль одиночества — всё это выплеснулось наружу в этом одном, бесконечном мгновении. Он целовал её так, будто это был их первый и последний раз. Будто завтра мир рухнет, и останется только этот миг, только её губы, только её дыхание, смешанное с его.

Скарлетт, застигнутая врасплох этой лавиной, попыталась сопротивляться. Её руки упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, восстановить разорванную дистанцию. Её разум, привыкший всё контролировать, всё просчитывать, всё анализировать, отчаянно сигнализировал: «Опасность. Ловушка. Ты теряешь контроль». Но тело уже не слушалось.

Её пальцы, только что пытавшиеся оттолкнуть его, вдруг ослабли, разжались и медленно, будто против воли, поползли вверх по ткани его мундира. Они вцепились в отвороты, сжали их с той же отчаянной силой, с какой он сжимал её плечи. Её собственное тело предало её, ответило на его призыв той же яростью, той же жаждой, тем же древним, всесокрушающим чувством, которое она так долго пыталась задушить в себе под тяжестью планов мести.

Её ложь, её притворство, её игра в кокетку с послом — всё это рассыпалось в прах, не выдержав столкновения с этой обнажённой, беззащитной искренностью. Она больше не могла притворяться, что он для неё лишь пешка в большой игре. Не могла делать вид, что его поцелуй ей безразличен. Не могла ненавидеть его так, как должна была.

Она ответила ему. С той же силой, с той же отчаянной, неконтролируемой страстью. Её губы, раскрытые его напором, отвечали ему на одном, понятном только им двоим языке. Языке боли, одиночества и внезапно вспыхнувшей, всепоглощающей близости.

Ледяной сад вокруг них сиял тысячами хрустальных граней, отражая луну и звёзды. Но ни он, ни она не видели этой холодной красоты. Они были заперты в собственном, крошечном, обжигающем вселенной, где не существовало ни титулов, ни планов мести, ни послов Аурелии, ни будущих предательств. Где были только двое людей, уставших быть сильными каждую секунду, наконец позволивших себе упасть.

Он оторвался от её губ так же внезапно, как и напал. Его дыхание было сбитым, прерывистым, грудь тяжело вздымалась. Лоб его касался её лба, глаза, широко раскрытые, смотрели в самую глубину её зрачков. В них, в этих глазах, всё ещё бушевало синее пламя, но теперь в нём проступало нечто иное. Не ярость. Не гнев. Изумление. И страх. Не перед ней. Перед самим собой. Перед глубиной собственных чувств, которую он только что обнаружил.

— Скарлетт… — выдохнул он. Только её имя. Без титула, без формальности. Просто слово, в которое он вложил всё: и свой гнев, и свою страсть, и своё полное, безоговорочное поражение.

Она молчала. Её грудь тоже вздымалась часто и неровно, алые волосы рассыпались по плечам и спине диким, непокорным пламенем, в котором запутались миллионы ледяных искр. Она смотрела на него, и в её глазах, карминовых, как спелая вишня, не осталось ни следа от привычной ледяной маски принцессы. Только смятение. Только благодарность. И что-то ещё, чему она пока не смела дать имя.

Её пальцы всё ещё сжимали лацканы его мундира. Она медленно, очень медленно разжала их, проведя кончиками по ткани, будто прощаясь. Потом отступила на шаг. Потом на ещё один.

Иней на её ресницах таял, превращаясь в капли, похожие на слёзы.

— Ты убил мои розы, — сказала она тихо, и в её голосе не было обвинения. Только констатация. — Все до одной.

Он перевёл взгляд на хрустальный сад, на дело своих рук, и в его лице мелькнуло болезненное сожаление.

— Я выращу новые, — ответил он так же тихо. — Тысячу новых. Десять тысяч. Я покрою льдом каждую пустошь в этом королевстве и на каждой посажу розы. Только…

Он замолчал, не договорив.

Только не смейся так больше ни для кого, кроме меня. Только не смотри так ни на кого. Только не исчезай. Только будь.

Он не сказал этого вслух. Но она услышала.

Ветер, наконец вернувшийся в сад, качнул хрустальные ветви, и они отозвались тонким, жалобным перезвоном. Луна, равнодушная и вечная, серебрила их волосы, их плечи, их разбитые вдребезги маски. Где-то далеко, во дворце, продолжал играть оркестр, и глухие, приглушённые расстоянием звуки вальса долетали до них обрывками мелодии, напоминанием о мире, который существовал за пределами этого застывшего мгновения.

Скарлетт медленно, будто во сне, подняла руку и коснулась своих губ. Они горели. Они помнили его прикосновение. Они не хотели забывать.

— Ты опоздал, — прошептала она, глядя куда-то мимо него, в бездонную глубину ночного неба. — Ты опоздал на два года.

Он не понял. Он не мог понять. Но он слышал в её голосе такую вселенскую, невыносимую печаль, что его собственное сердце, только начавшее оттаивать, сжалось в болезненный комок.

— Прости, — сказал он. Просто «прости». Без объяснений, без оправданий. Просто признание того, что он, сам не зная за что, виноват перед ней. Был виноват. Будет виноват. И готов искупать эту вину всю оставшуюся жизнь.

Она посмотрела на него. Долго. Пристально. И в её взгляде, наконец, мелькнуло что-то, чего он никогда раньше не видел. Не ледяная стена. Не ядовитая насмешка. Не холодный расчёт.

Тишина. Принятие. И слабый, едва заметный огонёк надежды, пробивающийся сквозь многолетний пепел.

— Не опаздывай больше, — сказала она, и это было не прощение. Это было обещание. И условие.

Он кивнул. Молча. Без клятв и заверений. Просто кивнул, глядя ей прямо в глаза.

Вокруг них, в хрустальном, застывшем саду, тихо позванивали ледяные розы. Луна плыла по чёрному небу, равнодушная к страстям смертных. А они стояли друг напротив друга, на расстоянии одного вздоха, и между ними, наконец, не осталось ничего, кроме правды. Горькой, пугающей, но единственно возможной.