Эгоистичная принцесса

Глава 3

Мраморный зал утренних аудиенций принцессы Скарлетт был местом, которое придворные и слуги посещали с чувством, близким к священному ужасу. Здесь царила не просто официальность — здесь царил каприз. Солнечные лучи, игравшие на отполированном до зеркального блеска полу и позолоте колонн, не согревали воздух, который всегда казался прохладным и густым от невысказанного страха. Сегодня этот страх витал особенно плотно, сгущаясь у подножия невысокого алого помоста, на котором стоял пустой трон, обитый чёрным бархатом и украшенный вышитыми серебром розами с острыми шипами.

Утренний «суд» был рутиной. Не правосудием в его высоком смысле, а демонстрацией абсолютной, ничем не ограниченной власти юной хозяйки дворца. Сюда приводили тех, кто чем-то провинился перед её величеством. Провинности могли быть самыми разными: недостаточно горячий чай, слишком громкий шёпот в коридоре, неудачно подобранный оттенок ленты для её волос. Но существовала особая, смертельная категория — всё, что было связано с её любимыми алыми розами. Эти цветы были не просто украшением садов. Они были её символом, её одержимостью, её манией. Прикоснуться к ним без разрешения считалось святотатством. Повредить же — равносильно подписанию собственного смертного приговора.

Именно по этой самой страшной статье сегодня предстояло слушание. Узкий круг придворных, допущенных на эту процедуру, стоял по обеим сторонам зала, выстроившись в безупречно прямые, безмолвные ряды. Их лица были бесстрастными масками, но в глазах, бегающих от пустого трона к центру зала и обратно, читалось знакомое, вымученное напряжение. Они знали сценарий наизусть. Ждали своего выхода. Присутствие здесь было обязанностью и испытанием — смотреть, не проявляя эмоций, на то, что вот-вот должно было произойти, было частью их выживания.

В центре зала, на коленях на холодном мраморе, стоял виновный. Старый садовник Генрих, человек с руками, искорёженными многолетней работой с землёй и секатором, и добрым, простым лицом, которое сейчас было искажено немым отчаянием. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, будто его било в лихорадке. Его простая холщовая одежда была чистой, но на коленях уже проступали тёмные пятна от сырости пола. Рядом с ним лежали свидетельства его «преступления» — несколько срезанных алых роз, некогда бывших гордостью оранжереи, теперь уже слегка подвядшие, их лепестки, цвета запёкшейся крови, безжизненно осыпались на полированный камень.

Он не плакал и не просил пощады. Просить было бесполезно, и он это знал. Все знали. Вместо этого он смотрел в пол, и его взгляд был пустым, обращённым внутрь себя, в то место, где человек прощается с жизнью. Он думал о своей семье, о внуках, которым, возможно, теперь не будет кусочка хлеба. Он вспоминал тот роковой момент, когда его пошатнувшаяся от усталости рука дрогнула, и лезвие секатора соскользнуло, срезав не только сухой побег, но и три драгоценных бутона. Ужас, охвативший его тогда, был ничто по сравнению с ледяным ужасом ожидания сейчас. Он был готов. Готов к тому, что из боковых дверей выйдут гвардейцы в чёрных латах. Готов к тому, что его имя будет оглашено как имя предателя и вредителя. Готов к окрику, к приказу, к короткой, неотвратимой процедуре, которая обычно следовала за подобными «слушаниями». Смерть в мире принцессы Скарлетт была не театральным действом для толпы, а быстрой, будничной, почти административной процедурой. И сегодня его очередь.

Тишина в зале была звенящей, абсолютной. Никто не кашлял, не шелестел одеждой. Все замерли, как под гипнозом, уставившись на дверь за троном, откуда должна была появиться она. «Алая Роза». Их госпожа. Их беда. Их страх. Они ждали появления богини гнева в облике шестнадцатилетней девушки, ждали, когда привычный, ужасный мир вновь обретёт свои чёткие, кровавые контуры. И в этой тишине, в этом напряжённом ожидании, уже слышался далёкий, воображаемый лязг металла и приглушённые шаги палача.

Тягостное молчание было внезапно разорвано. Не громом, не окриком, а едва уловимым, но властным скрипом массивной резной двери за алым помостом. Все присутствующие, будто по единой невидимой команде, втянули воздух и застыли ещё более неподвижно, если это было возможно. Глаза, полные страха и мрачного любопытства, устремились к источнику звука. Из полумрака проёма, окутанная лёгким ароматом роз и холодной решимостью, в зал вошла Скарлетт Эврин.

Она была облачена не в парадные, затканные золотом одежды, а в строгое платье глубокого чёрного бархата, оттенок которого напоминал о ночи перед казнью. Лишь тонкая окантовка на рукавах и подол едва заметным алым шнуром напоминала о её прозвище. Её огненные волосы были убраны в тугую, безупречную причёску, открывающую высокий, гордый лоб и подчёркивающую резкость скул. На её лице не было и тени привычного капризного раздражения или скучающего высокомерия. Оно было подобно маске из бледного мрамора — гладкое, бесстрастное, невыразительное. В её карминных глазах, обычно метавших молнии необузданного гнева, теперь плескалась лишь глубокая, непроницаемая холодная вода. Она шла к трону неспешной, мерной походкой, полной новой, странной уверенности, и каждый её шаг отдавался в зале глухим, торжественным эхом, словно отсчитывая последние мгновения жизни старого садовника.

Она прошла мимо придворных, не удостоив их взглядом, поднялась на помост и опустилась на трон. Её движения были лишены театральности, с которой она обычно начинала эти «заседания». Ни взмаха руки, ни уничижительного взгляда, скользящего по собравшимся. Она просто сидела, положив руки на подлокотники, и смотрела прямо перед собой — на дрожащего на коленях старика и на увядшие цветы у его ног. Эта тишина, это отсутствие немедленной ярости было страшнее любой бури. Придворные переглядывались краешком глаз, в их душах клокотала буря недоумения. Где крик? Где бросок какой-нибудь драгоценной безделушки в сторону провинившегося? Где тот знакомый, леденящий душу голос, возвещавший о расправе? Вместо этого — ледяное, давящее молчание.

Садовник Генрих, почувствовав на себе её взгляд, сжался ещё больше, будто пытаясь стать невидимым, раствориться в каменном полу. Он приготовился услышать роковые слова. Закрыл глаза, мысленно прощаясь с белым светом.

И тогда Скарлетт заговорила. Её голос прозвучал в звенящей тишине, но это был не тот пронзительный, полный яда и гнева инструмент, который все знали. Это был ровный, низкий, почти монотонный голос. В нём не было ни капли эмоций. Он был подобен скольжению лезвия по льду — холодному, чёткому, беззвучному в своей смертоносной эффективности.

— Встань, — произнесла она, обращаясь к садовнику. Эти два слова, лишённые как снисходительности, так и угрозы, прозвучали так неожиданно, что старик вздрогнул, как от удара, и не сразу осознал их смысл. Он медленно, не веря своим ушам, поднял голову, уставившись на неё мутными от страха глазами.

Скарлетт не стала повторять. Она перевела свой бесстрастный взгляд на главного распорядителя дворца, стоявшего у подножия трона с пергаментом и пером в руках, готового записывать приговор.

— Дело о порче имущества короны, — продолжила она тем же ровным тоном, — считается исчерпанным. Наказание отменяется.

В зале пролетел едва слышный, всеобщий выдох — не облегчения, а чистейшего, беспомощного изумления. Челюсти придворных чуть не отвисли. Распорядитель замер с пером в воздухе, его лицо выражало полную неспособность понять услышанное. Он даже инстинктивно переспросил, прошептав:

— Про… прощение, ваше высочество? Наказание… отменяется?

Скарлетт медленно кивнула, один раз, как бы подтверждая невероятный факт.

— Именно так, — её голос приобрёл лёгкий, почти циничный оттенок. — Тратить понапрасну людские ресурсы на столь ничтожный проступок — нерационально. Старик знает своё дело. Пусть возвращается к работе и впредь будет осмотрительнее. Ущерб, — она слегка коснулась взглядом увядших роз, — несоизмерим с потерей обученного садовника. В моих садах каждый умелый пара рук на счету.

Она произнесла это так, будто обсуждала не жизнь человека, а поломку садовой тележки или неэффективный расход удобрений. В её тоне не было милосердия, не было жалости, не было даже снисхождения. Была лишь холодная, бездушная прагматика. Расчёт. Оценка стоимости. Она отменяла казнь не потому, что пожалела старика, а потому, что посчитала его смерть нерентабельной тратой «ресурса». Это было чудовищно. Это было непостижимо. Это ломало все представления о том, как должна вести себя Принцесса Алых Лепестков.

Сказав это, она поднялась с трона. Её движение было столь же плавным и лишённым эмоций, как и всё её поведение. Она бросила последний, ничего не выражающий взгляд на остолбеневшего садовника, который всё ещё стоял на коленях, не в силах пошевелиться, затем обвела взглядом зал, встретившись с десятками пар глаз, полких смятения и ужаса, и, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла той же дверью, исчезнув в полумраке коридора так же внезапно и тихо, как и появилась.

Оставив за собой гробовую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым, прерывистым дыханием старика Генриха, и десятки умов, отчаянно пытающихся осмыслить только что произошедшее чудо, которое было страшнее любой жестокости.

Мгновение, последовавшее за тем, как тяжёлая дверь за троном беззвучно закрылась, поглотив строгую фигуру принцессы, было наполнено не тишиной, а её полной, оглушительной противоположностью — вакуумом смысла. Воздух в зале, только что сгущённый до состояния льда, не растаял и не пришёл в движение. Он застыл, превратившись в некую прозрачную, плотную субстанцию, в которой замерли все присутствующие, как насекомые в янтаре. Они не двигались, не дышали, уставившись на пустой трон, на помост, на распахнутую дверь, будто ожидая, что это была лишь пауза, розыгрыш, и сейчас всё вернётся на круги своя: принцесса выскочит обратно с искажённым от ярости лицом и потребует немедленно выполнить изначальный, «правильный» приговор.

Но дверь оставалась закрытой. Трон пустовал. И лишь на полу продолжал сидеть старый садовник Генрих, его тело всё ещё сведено судорогой ожидания смерти, а разум абсолютно неспособный обработать то, что только что произошло. Он медленно, с невероятным усилием, поднял дрожащую руку и ущипнул себя за кожу на другой руке. Боль была реальной. Он был жив.

Это простое, физическое осознание действовало как сигнал, разбивающий лёд всеобщего ступора.

Сначала дрогнул, а затем рухнул на колени главный распорядитель. Не от слабости, а от абсолютной потери почвы под ногами. Свиток пергамента выпал из его ослабевших пальцев и с лёгким шелестом покатился по мрамору. Звук падения, такой незначительный, казалось, раздался громовым раскатом. Он уставился на свои пустые руки, а затем перевёл растерянный, почти умоляющий взгляд на ближайших придворных, как бы ища у них подтверждения, что он не сошёл с ума, что он действительно слышал то, что слышал.

И по залу прокатилась волна. Не звука, не движения — волна чистого, неконтролируемого смятения. Словно статуи ожили. Плечи вельмож, затянутых в вышитые камзолы, дёрнулись. Головы повернулись друг к другу с неестественной резкостью. Глаза, полные ещё недавно лишь страха, теперь выражали полнейшую, животную растерянность. Это было непонимание фундаментального закона природы. Солнце взошло на западе. Вода загорелась. Принцесса Скарлетт проявила не просто снисхождение — она проявила что-то вроде… расчёта. И это было в тысячу раз страшнее.

Шёпот родился не сразу. Сначала это были лишь короткие, прерывистые выдохи, клекот удивления, застрявший в горле. Потом, будто пробивая плотину недоверия, полились первые, робкие слова, произнесённые так тихо, что их мог уловить лишь сосед, стоящий вплотную.

— Он… он жив? — просипела пожилая фрейлина, её искусно напудренное лицо стало землистым. — Она сказала… «отменяется»?

— Никакой казни? — отозвался молодой камергер, его глаза были круглыми, как блюдца. Он бессознательно потер ладонью шею, словно проверяя, цела ли его собственная. — За порчу её роз? Этого не может быть. Я, наверное, сплю.

— «Людские ресурсы»… — пробормотал советник в тёмно-зелёном, повторяя слова принцессы, словно заклинание. — Она назвала старика Генриха «ресурсом». Как мешок удобрений или лопату.

Постепенно шёпот набирал силу, смелость, превращаясь в гул недоумённого бормотания, который начал заполнять зал, вытесняя гнетущую тишину.

— Что это было? Милость? — спросила одна из младших служанок, прижимая к груди поднос, который она держала «на всякий случай». Её голос дрожал.

— Милость? У неё? — тут же отрезала её более опытная горничная, с лицом, на котором читалась усталость от многих лет службы. — Ты с ума сошла? Это не милость. Когда она в последний раз была милостива? Никогда. Это что-то другое.

— Может, она больна? — предположил кто-то из задних рядов. — Температура. Бред. Завтра одумается и прикажет всех нас высечь за то, что не выполнили приказ.

— Нет, — возразил другой, пожилой слуга, качающий головой. — Вы видели её глаза? В них не было ни огня, ни лихорадки. Был… лёд. Ровный, спокойный лёд. Она это обдумала. Рассчитала.

— Но почему? — это был всеобщий, немой вопрос, витавший в воздухе. — Зачем сохранять жизнь какому-то старику? Что она с этого имеет?

Ответа не было. И от этого отсутствия понятной, пусть и ужасной, логики, страх лишь возрастал, меняя свою природу. Из страха перед предсказуемой жестокостью он превращался в страх перед непознаваемым, перед новой, неведомой игрой, правила которой были никому не ясны.

Тем временем слухи, подобно живому существу, уже начали расползаться за пределы зала аудиенций. Стоявшие у дверей гвардейцы, сохраняя каменные лица, уже ловили обрывки шепота. Одна из служанок, более бойкая, выскользнула через боковую дверь, и её быстрые шаги застучали по коридору, неся весть на кухни, в прачечные, в каморки младшей прислуги.

— Слышали? Садовника Генриха не казнили!

— Врёшь! Не может быть!

— Клянусь! Сама слышала! Она сказала… «ресурсы» какие-то…

— Колдовство! На неё навели порчу! Или разум помутился!

— Молчи, дура! А то услышат и тебя в «ресурсы» запишут!

Слух множился, обрастал невероятными подробностями. Кто-то утверждал, что принцесса лишь холодно усмехнулась и велела выпороть садовника вместо казни (хотя приказа о порке не было). Кто-то шептался, что она посмотрела на розы, и те чудесным образом ожили, поэтому гнев её утих (никакого чуда не произошло). Но суть оставалась одна: незыблемый закон дворца — «тронул розу принцессы — готовься к смерти» — дал первую, зловещую трещину.

А в центре зала, под перекрёстными взглядами сотен глаз, старик Генрих наконец с нечеловеческим стоном поднялся на ноги. Его колени подкашивались. Двое молодых слуг, опомнившись, кинулись к нему, чтобы поддержать. Они вели его, почти несущего, к выходу, а он всё бормотал одно и то же, смотря в пустоту:

— Жив… Я жив… Я жив..

И пока его уводили, а зал постепенно пустел, наполняясь лишь приглушённым, встревоженным гомоном, каждый уходящий уносил с собой один и тот же вывод, сформировавшийся в умах независимо друг от друга. Это не было добротой. Не было переменой сердца. Это было начало чего-то. Какого-то нового, непонятного и оттого ещё более страшного плана. «Алая Роза» что-то замышляет. И если сегодня она перестала рубить головы за срезанные цветы, то что же она намерена рубить завтра? И чьи головы теперь окажутся на плаху, раз уж она решила «беречь ресурсы»?

Страх не исчез. Он видоизменился, стал более сложным, более изощрённым. Теперь он был смешан с ядовитым любопытством и тягостным ожиданием следующего хода в игре, правила которой знала лишь одна-единственная игрок — сама принцесса Скарлетт. И этот новый, неизвестный страх был, пожалуй, хуже старого, понятного ужаса.

Слух, подобно лесному пожару, раздуваемому встревоженным ветром, не просто покинул зал аудиенций — он сжёг дотла привычные тропы мышления и породил на выжженной почве новые, причудливые и пугающие побеги. В течение считанных часов весть о «помиловании» садовника облетела весь дворец, просочилась за его стены в город, обрастая с каждым пересказом новыми, всё более невероятными деталями. Но в самом эпицентре событий, среди тех, кто видел всё своими глазами, царила не лихорадочная сплетня, а тяжёлая, сосредоточенная работа ума. Придворные, советники, старшие слуги — все, чья жизнь и карьера зависели от умения угадывать малейшие оттенки настроения своей госпожи, теперь собрались в маленькие, тревожные группки в пустых залах, на укромных балконах, в полутьме библиотек, чтобы обсудить, обдумать, вычислить.

Сначала простое изумление сменилось потоком версий и догадок. Их тихие, серьёзные голоса, лишённые теперь даже оттенка обычной светской болтовни, звучали как доклады разведчиков на военном совете.

— Это никакое не милосердие, — уверенно заявил пожилой граф Вейларт, поправляя орден на груди. Его глаза, похожие на щёлочки, были полны подозрительности. — Милосердие — это эмоция. У слабых. У неё не было ни капли эмоций. Это был расчёт. Чистый, холодный, как горный ручей, расчёт.

— Но какой смысл? — парировала его молодая жена, леди Камилла, нервно теребя веер. — Сохранить жизнь старому садовнику? Какой в нём расчёт? Он не воин, не дипломат, не шпион. Он копается в земле.

— Именно в этом и вопрос! — воскликнул молодой, амбициозный барон Элрик. — Если она сохраняет жизнь такому ничтожному, с нашей точки зрения, человеку, значит, она видит в нём какую-то ценность, которой не видим мы. Или… или она меняет сами принципы оценки. «Людские ресурсы». Она говорила о людях, как мы говорим о запасах зерна или состоянии казны.

Эта мысль — о смене принципов — прозвучала особенно зловеще. Все задумались. Менять капризную жестокость на холодную прагматику — было ли это лучше? Жестокость была хоть и ужасна, но предсказуема. Она следовала своим, извращённым, но понятным законам: оскорбил — страдай, разозлил — умри. Прагматика же была безликой, бездушной машиной. Она могла пощадить сегодня того, кто вчера был бы обречён, а завтра — уничтожить того, кого все считали неприкосновенным, просто потому, что его «ресурс» исчерпался или перестал быть эффективным.

— Вы помните её взгляд? — тихо спросил один из камергеров. — Она смотрела на старика, но не видела его. Не видела страха, слёз, старости. Она видела… единицу. Единицу в какой-то своей, внутренней колонке расчётов. И решила, что вычеркивать эту единицу сейчас — невыгодно.

— Может, она готовится к чему-то большому? — предположила одна из фрейлин, бледная как полотно. — К войне? К масштабным проектам? И теперь ей нужны все рабочие руки, даже самые старческие? Или… или она проверяет нас? Проверяет, как мы отреагируем на её новую… политику?

— Это больше похоже на начало долгой игры, — мрачно заключил главный распорядитель, до сих пор не оправившийся от шока. Он сидел, уставившись в пустой бокал. — Она отказалась от лёгкой, быстрой добычи — от казни, которая приносила ей лишь минутное удовольствие и укрепляла страх. Вместо этого она выбрала что-то иное. Посадила в наши головы червяка сомнения. Заставила нас не просто бояться, а гадать. А тот, кто гадает, тот уже вовлечён. Он уже играет на её поле, даже не зная правил.

В этих словах была страшная правда. Страх перед неизвестным, перед непостижимым замыслом, был куда более цепким и парализующим, чем простой страх за собственную жизнь. Он заставлял пересматривать каждое слово, каждое действие принцессы за последние дни, недели, искать в них скрытые смыслы, намёки, шифры.

И вот, после долгих обсуждений, когда все возможные версии были высказаны и отвергнуты как недостаточно убедительные, в умах собравшихся, независимо друг от друга, созрела одна и та же, неизбежная, леденящая душу мысль. Она родилась не как громкий вывод, а как тихое, ужасное озарение, которое заставило многих похолодеть и невольно оглядеться, как бы проверяя, не подслушивает ли кто.

«Алая Роза» что-то замышляет.

Это была не догадка, а констатация факта. Та Скарлетт, которую они знали — импульсивная, взрывная, жестокая в своей непосредственности, — могла быть страшной, но её можно было, как стихийное бедствие, переждать. Та, что явилась им сегодня, была другой. Холодной. Расчётливой. Видящей на несколько ходов вперёд. И если такая принцесса вдруг меняет своё поведение, отменяет устоявшийся ритуал устрашения, значит, у неё на то есть причина, гораздо более важная, чем жизнь или смерть одного садовника. Она начала какую-то сложную, многоходовую интригу, масштабы и цели которой были сокрыты от них во тьме. Может, это связано с предстоящим визитом кронпринца Хатори? С отношениями с сестрой, принцессой Тиарой? С внутренними распрями в Совете? А может, это нечто более грандиозное, что они даже не в силах вообразить?

И с этой мыслью в сердце родилась новая атмосфера дворца. Это была уже не просто атмосфера страха. Это была атмосфера настороженного, пристального, болезненного наблюдения. Каждый шаг Скарлетт отныне будет подвергаться микроскопическому анализу. Каждое её слово будут разбирать по слогам, ища скрытый смысл. Каждую её улыбку (если она вдруг улыбнётся) будут пытаться расшифровать. Каждую её благосклонность — воспринимать не как подарок, а как вероятную ловушку или часть чьего-то будущего падения.

Они будут следить за тем, как она ест, как разговаривает с сестрой, как реагирует на доклады, как смотрит в окно. Они станут шпионами в её собственном доме, пытаясь разгадать план архитектора, который вдруг начал перестраивать фундамент здания, не объясняя зачем. И этот всеобщий, напряжённый взгляд, устремлённый на неё, будет давить, как физическая тяжесть. Но для Скарлетт, для той, что вернулась из будущего с пустотой внутри и холодом в душе, это наблюдение будет лишь фоном, частью пейзажа её новой войны. Пусть гадают. Пусть боятся. Пусть следят. Они ищут сложную интригу, не подозревая, что истинная цель уже названа ею про себя, и имя этой цели — месть. А всё остальное — лишь первые, пока ещё робкие, тактические манёвры на бескрайней шахматной доске, где королём, которого нужно поставить в безвыходное положение, является прекрасный и беспощадный кронпринц Рэйдо. Игру только начали, и все, даже не зная правил, уже стали в ней пешками.