Лекарь для Дракона или (не)вернуть генералу власть (СИ)

Глава 17

— Генерал Торвек, успокойтесь, — голос старухи разнёсся по залу, усталый и безразличный, словно она отчитывала нашкодившего ребёнка, а не останавливала убийство. — Ваш отпрыск прав. Превращать священный храм в место казни — не самое мудрое решение. Мы казним её, но позже. И я разрешу вам лично лишить её головы.

Казним.

Лишить головы.

Она произнесла это так буднично, так просто, словно речь шла о выпечке пирожков — мол, сегодня не успеем, завтра испечём, какая разница.

Пустяк.

Просто казнить.

Пффф.

Как пыль сдуть с полки.

Колени подкосились, и я едва устояла на ногах, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, как похолодели пальцы, как сердце заколотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь выпрыгнуть наружу и сбежать из этого кошмара.

Меня хотят казнить.

Меня.

Казнить.

За что?!

За то, что я защищалась от похотливого старика?

За то, что какая-то сила внутри меня решила, что генерал Торвек — не тот мужчина, которому стоит лезть ко мне с поцелуями?

Генерал прорычал что-то неразборчивое, и в этом рыке было столько ярости, столько уязвлённой гордости, что я поняла — он не успокоится, пока не увидит мою голову на блюде.

Чудесно.

Просто чудесно.

— А всем остальным — приготовиться к битве, — старуха обвела взглядом зал, и её голос окреп, наполнился властью. — Нас ждут очередные годы бесконечных сражений, пока мы не найдём ту самую. Истинную целительницу. Каэль, уведи её в темницу. Её вид омрачает наш зал.

Омрачает.

Надо же.

А отрубленная голова, значит, не омрачит?

Каэль схватил меня под руку — крепко, но не больно — и вывел из зала, и я шла за ним на негнущихся ногах, чувствуя спиной десятки взглядов, прожигающих меня насквозь.

— И что дальше? — спросила я, когда двери зала закрылись за нами.

— Тебя казнят.

Без эмоций, без сочувствия, просто констатация факта.

— И ты дашь этому свершиться?

Он не ответил.

Поджал губы, стиснул челюсть так, что на скулах заходили желваки, и молча повёл меня по улицам подземного города.

Мы шли мимо каменных домов, мимо фонарей с мерцающими кристаллами, мимо редких прохожих, которые провожали нас взглядами — любопытными, настороженными, враждебными.

И с каждым шагом я всё яснее понимала — мы идём не туда.

Совсем не туда.

Дорога к клеткам вела в другую сторону — я помнила тот путь, помнила каждый поворот, каждый спуск, каждый выступ скалы. А сейчас мы шли по широкой улице, мимо домов, которые выглядели почти... жилыми.

Что он задумал?

Мы остановились перед каменным домом с замысловатыми узорами на фасаде — переплетающиеся линии, похожие на корни или змей, вырезанные в камне чьей-то умелой рукой.

Каэль толкнул дверь и почти рывком втащил меня внутрь.

Я огляделась.

Тусклый свет от кристалла на потолке давал достаточно, чтобы понять — это не темница и не клетка.

Это была обычная комната — со столом, заваленным какими-то свитками и склянками, с массивными шкафами вдоль стен, с оружием, развешанным везде, где только можно было повесить оружие, и с огромной кроватью в углу, застеленной чем-то тёмным и мятым.

Ни одного цветка.

Ни одной картины.

Ни одной вещи, которая говорила бы о том, что здесь живёт кто-то, а не просто ночует между битвами.

Типичная комната холостяка — того, кто давно забыл, что такое уют, или никогда о нём не знал.

— Ты привёл меня к себе домой?

Он кивнул.

— Зачем?

Он не ответил сразу.

Вместо этого прошёл через всю комнату, прижимая руку к раненой груди, и я видела, как напряжены его плечи, как неровно он дышит, как каждый шаг даётся ему с трудом.

Он опустился на кровать, а потом просто завалился назад, вытянув ноги и уставившись в потолок.

— Не знаю, — произнёс он наконец. — Точнее... знаю. Но боюсь своих мыслей.

Боится своих мыслей.

Что это значит?

Я хотела спросить, но он заговорил снова, не давая мне шанса.

— Если хочешь пить — вода на столе. Еду принесу позже. Но знай — времени у тебя до утра.

— Да какое утро?! — я всплеснула руками. — Тут даже солнца не видно!

— Не переживай, — его губы дрогнули в чём-то похожем на усмешку. — Я сообщу.

Я хотела предложить ему просто отпустить меня — открыть дверь, показать дорогу наверх и забыть о моём существовании.

Но тут же вспомнила.

Мама.

Эльфы в клетках.

Моя семья — пусть не по крови, но по судьбе — всё ещё там, в сырой темнице, за решётками.

Безысходность окутала меня холодной простыней, и я ощутила противное прикосновение савана.

Нет.

Нельзя сдаваться.

Стоять на месте — глупо.

Надо действовать.

Я окинула взглядом комнату, пытаясь найти хоть что-то полезное.

Стол — свитки, склянки, огрызок чего-то съедобного. Шкафы — закрыты, и вряд ли там лежит карта с пометкой «выход здесь». Кровать — на ней лежит раненый эльф. И тут мой взгляд зацепился за что-то, поблёскивающее в тусклом свете.

Меч.

Он стоял у изголовья кровати, прислонённый к стене, и его лезвие отражало свет кристалла, словно подмигивая мне — давай, попробуй.

А почему бы и нет?

Каэль лежит на спине, смотрит в потолок, явно погружённый в свои мысли. Я могла бы схватить меч, приставить к его горлу и начать угрожать. Потом выйти, пробраться к темнице, освободить своих...

Мечта рассыпалась на мелкие осколки, как только я представила эту картину.

Белая эльфийка несётся через город тёмных эльфов с мечом наперевес.

Я буду как белое пятно на чёрной кофте. Знаете, такое пятно от молока или сметаны, которое хрен выведешь, сколько ни три.

Меня заметят через три секунды.

Схватят через пять.

Казнят через десять.

Без всяких «до утра».

Хотя...

Можно обмазаться чем-нибудь тёмным, скрыть лицо, волосы...

Мою фантазию прервал стон.

Каэль попытался приподняться на кровати, выискивая что-то взглядом на столе, но движение далось ему с трудом, и он снова упал на подушку, тяжело дыша.

Я не смогла стоять в стороне.

Сама не знаю почему — может, инстинкт целительницы, может, обычное человеческое сочувствие — но я подошла к кровати и присела рядом на мягкое одеяло. Хотя уюта не ощутила.

Каменные стены давили, низкий потолок нависал, тусклый свет отбрасывал странные тени, и всё вокруг напоминало о том, что я — пленница, которую утром казнят.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего.

— Ну что ты как маленький? Я же вижу, что тебе больно.

— Мне не больно...

Он попытался повернуться ко мне, но от резкого движения его всего передёрнуло, лицо исказилось, и он зарычал сквозь стиснутые зубы.

— Аррр... Треклятые орки и их отравленные стрелы.

Наконец-то.

Наконец за весь этот безумный день он хоть в чём-то признался.

— Дай посмотрю, — я потянулась к его груди.

— Я сам, — он отстранился, грубо, резко, и начал развязывать повязку, пропитавшуюся чем-то тёмным.

Я смотрела, как он возится с узлами, как дрожат его пальцы, как он морщится от каждого движения, и понимала — он не справится.

Получалось у него неуклюже, криво, и чем дольше я смотрела, тем яснее понимала — этот гордый воин скорее истечёт кровью, чем попросит о помощи. Он не оставил мне выбора. Я вытянула руки и перехватила повязку.

Его пальцы сжались на ткани — крепко, не желая отпускать — и мы замерли так на мгновение, глядя друг на друга.

Я настаивала.

Молча, одним взглядом.

И он сдался.

Разжал пальцы, выпустил повязку, доверил мне.

— Подними руку, — попросила я тихо.

Он повиновался.

И пока я разматывала ткань, пропитавшуюся кровью и какой-то вонючей мазью, я заметила, как он смотрит на меня.

Не с гневом.

Не с презрением.

Не как на пустое место, которое скоро казнят и забудут.

В его взгляде было что-то другое — что-то, чему я боялась дать название.

Я улыбнулась ему — осторожно, неуверенно.

Он отвёл глаза, уставившись в потолок, и его челюсть напряглась, словно он боролся с чем-то внутри себя.

Ладно.

Как хочешь.

Наконец мне удалось снять повязку, и я увидела его раны.

О боже.

Это было ужасно.

Несколько глубоких отверстий от стрел — края воспалённые, красные, с гнойными прожилками.

Но не только от стрел.

Этот длинный продолговатый разрез был явно оставлен лезвием — ржавым и тупым, судя по рваным краям — и рана уже начала гноиться, желтовато-зелёная дрянь сочилась из-под корки запёкшейся крови.

Я не смогла сдержать гримасу.

— Всё в порядке, — он отмахнулся, хотя явно заметил мою реакцию. — Возьми мазь на столе. Она лечебная.

— Хорошо. Но ты пока ляг ровно, так будет проще терпеть...

— Мне не больно!

— Да-да, как скажешь.

Я поднялась и подошла к столу, где среди свитков и склянок стояла миска с чем-то густым и тёмным.

Подняла её.

Поднесла к носу.

Вдохнула.

И меня едва не вывернуло наизнанку.

Что за дрянь?!

Запах был такой, словно кто-то смешал протухшие яйца с болотной жижей, добавил немного козьего навоза для аромата и оставил это всё бродить на солнце пару недель.

Нет, серьёзно — если бы мне сказали, что эту мазь делают из перемолотых носков орков, я бы поверила не задумываясь. Но я была целительницей и мой разум автоматически начал анализировать состав.

Ночные грибы — те, что растут в подземельях, бледные и светящиеся.

Корни каких-то растений — горьких, судя по запаху.

И ещё что-то... что-то, что не поддавалось анализу сразу...

А, точно.

Перемолотые насекомые.

Их добавляли, чтобы мазь стала гуще и держалась на ране, а не растекалась по телу.

Классический рецепт.

Бесполезный рецепт.

Да, эта дрянь могла замедлить распространение инфекции или затянуть лёгкую царапину. Но его раны? Эти глубокие, гноящиеся, воспалённые раны? Мазь из грибов и жуков их точно не вылечит.

Ему нужно что-то другое.

Ему нужна я.