Любовь великих. Истории знаменитых пар

Всеволод Мейерхольд

В 1874 году в провинциальной Пензе появился на свет будущий великий реформатор театра, чье имя стало синонимом авангардизма. Всеволод Мейерхольд — гениальный теоретик и непревзойденный практик театрального гротеска, создатель уникальной актерской системы «биомеханика». Он превратил сцену в работающий механизм, где люди и конструкции четко выполняли свои роли.

Выражение «у Мейерхольда все вращалось» понималось буквально: это был не просто художественный образ, а принцип его спектаклей.

Этот безусловный диктатор сцены в жизни был всецело порабощен одной страстью. Его музой и повелительницей была жена — Зинаида Райх. Ей он отдавал все главные роли, каприз этой женщины был для него законом, способным оборвать карьеру любого актера.

Его собственная судьба оборвалась трагично. В 1939 году маховик репрессий настиг режиссера: арест, почти год допросов в застенках Бутырской тюрьмы. В феврале 1940 года приговор был приведен в исполнение, и жизнь великого мастера сцены завершилась.

Семейная пара актрисы Зинаиды Райх и самого новаторского режиссера России, создателя авангардистского театра Всеволода Мейерхольда вызывала в среде столичного бомонда особо пристальный интерес. Многие со злобой судачили, что бездарная жена бессовестно использует любовь талантливого мужа, который подчинил в театре ее прихотям не только репертуар, но и заслуженных артистов. Не было большим секретом и то, что режиссер закрывал глаза на связь жены с ее бывшим мужем — поэтом Сергеем Есениным. В театральной среде нередки пикантные романы, но брутальная личность Всеволода Мейерхольда и его высокий статус не подразумевали безропотного терпения и публичного унижения как мужчины.

При новой власти режиссера буквально осыпали исключительными преференциями, его спектакли финансировались из государственной казны, семье Мейерхольда были выделены две роскошные квартиры: одна в Москве, другая в Петербурге. Театру предоставили почти немыслимую в те времена свободу — даже разрешение гастролировать за границей.

Конечно, такие привилегии не могли не вызывать зависть коллег, хотя даже самые злостные недоброжелатели признавали бунтарский, нестандартный талант Всеволода Эмильевича. Он радикально разрушал все принятые каноны классических театральных форм и на основе площадных буффонадных традиций старой венецианской школы и минималистичного японского театра создавал нечто завораживающе новое.

Говорили, что Мейерхольд «раздел театр»: убрал со сцены привычные декорации и снял тяжелый занавес, отделяющий актеров от зрителей. Он уничтожил буквально все, что хоть немного мешало движениям исполнителей его замысловатых постановок. Привычный сценический костюм заменил так называемой «прозодеждой», для конструирования которой привлек амазонку авангарда Любовь Попову. Эта художница вслед за Малевичем занималась сначала упрощением живописи до уровня геометрических форм, а затем перенесла эту философию на театральные костюмы. Кстати, знаменитый «Черный квадрат» Малевича возник не как картина, а в качестве декорации к футуристической опере «Победа над Солнцем». В ней будетляне — так назывались приверженцы одного из направлений поэзии — отправились завоевывать Солнце. Герои постановки были уверены, что передовая техника непременно победит древнюю природу и все авторитеты прежней жизни тоже будут повержены. Начали будетляне свой разрушительный поход с низложения солнца русской поэзии, Александра Пушкина. Малевич во время работы над декорациями к опере избавился даже от круглого яркого Солнца как проявления пассивной природы и заменил его продуктом активного человеческого творчества — черным квадратом. Таким образом, вместо привычного Солнца над сценой красовался черный квадрат.

Мейерхольд активно пропагандировал метод низвергателей всего старого в театре. В пику знаменитому Станиславскому он провозгласил, что актер не должен переживать на сцене подлинные чувства и вживаться в образ персонажа; по его мнению, на сцене первичны не эмоции актера, а его тело, которое механически должно воспроизводить движения подобно тому, как из музыкального инструмента извлекаются звуки.

Мейерхольд создал для подготовки актеров целую систему упражнений, которую назвал «биомеханика». На занятиях реформатора театра до автоматизма отрабатывались движения, которые могли быть использованы в спектаклях. Например, артисты разучивали до мельчайших подробностей жесты, которые человек производит при падении в момент, когда его застрелили, или то, как технически откидывается голова во время пощечины. Нужно сказать, что даже Станиславский, не принимающий методы и философию театра Мейерхольда, отдавал должное одаренности новатора. «Талантливый режиссер, — писал он, — пытался закрыть собою артистов, которые в его руках являлись простой глиной для лепки красивых групп, мизансцен, с помощью которых он осуществлял свои интересные идеи» [95].

Спектакли Мейерхольда действительно были продуктом исключительно его режиссерских придумок: зачастую даже драматург, написавший пьесу, не мог узнать в спектакле свое творение. Многие из них яростно возмущались, но Мейерхольд настаивал, что театр — это самостоятельный вид искусства, в задачи которого не входит буквальный перенос написанной пьесы на сцену.

Владение огромной палитрой театральных средств позволяло Мейерхольду изменять даже жанр текстового материала. Режиссер за минуту превращал трагедию в площадную пошловатую комедию, а затем молниеносно следовал музыкальный номер или включался церковный хор либо песня какого-нибудь мордовского народного ансамбля.

Постановщик действа был абсолютным властителем сцены, актеры за глаза называли его диктатором, впрочем, почти все повиновались талантливому тирану с большим удовольствием.

Абсолютизм отразился даже в названии театра: ТИМ — Театр имени Мейерхольда (последняя буква аббревиатуры нескромно отсылала к имени собственному). Справедливости ради нужно отметить, что новатор заслужил такой почет: он не просто реформировал прежний театр, до него никто даже не подозревал, что театральные подмостки способны превратиться в движущийся организм, в котором каждая деталь работает на единую эмоциональную цель. Его энтузиазму и трудоспособности, казалось, не было предела, но такой же отдачи он жестко требовал от своих актеров.

Сергей Эйзенштейн, автор знаменитого «Броненосца “Потемкин”», служил в ТИМе и так вспоминал свое состояние после трех дней репетиций «Норы» у Мейерхольда: «Это — не холод, это — волнение, это — нервы, взвинченные до предела…» [114] Несмотря на предельную усталость, актер по пути домой повторял наставления мастера, которые тот составил лично для него: «Наладить свой мыслительный аппарат так, чтобы, как только ритмично зашагали ноги, — ритмично потекла бы мысль. (Выходя на “прогулку” — задаваться определенной темой.) Никогда не играть утомленным — мутность взора и вялость губ. Только спорт дает благополучие выразительных средств — равновесие телу и неутомляемость глазам и рту».

Регулярное перенапряжение сил таких эмоционально сложных натур, как актеры, не только высекало искры для гениальных постановок, но и довольно часто приводило к конфликтам и даже личным трагедиям.

Сложно поверить, но подноготная мейерхольдовского театра всем нам знакома с детства — из сказки о Буратино. Алексей Толстой написал свое произведение как злую пародию на известных театральных людей того времени и даже определил его жанр как «новый роман для детей и для взрослых».

Когда напечатанные тиражи этой книги появились на полках магазинов, то ее раскупали прежде всего знатоки сценических интриг: в грозном герое Карабасе Барабасе все сразу узнали великого и ужасного Мейерхольда. Из-за его крайне властной натуры театр лишился таких знаменитых актеров, как Эйзенштейн, Бабанова, Гарин и Охлопков.

Помните, как Карабас засовывал конец своей длиннющей бороды в карман куртки? Так вот, эту узнаваемую деталь образа писатель тоже позаимствовал у Мейерхольда: режиссер обожал носить длинные шарфы и, чтобы они не мешали, часто прятал их конец в кармане пиджака.

Добрым эмоциональным папой Карло был не кто иной, как режиссер Станиславский. Он, в отличие от «механического» Мейерхольда, ценил в актерах прежде всего их индивидуальные человеческие качества и предоставлял им полную свободу творческого самовыражения. Его верным другом (Джузеппе) был, конечно же, преданный Немирович-Данченко. В мечтательном печальном Пьеро легко можно узнать иллюзорно меланхоличного поэта Александра Блока.

В сказке есть еще один важный персонаж — очаровательная голубоглазая Мальвина. Единственным достоинством этой капризной девочки было ее красивое личико, обрамленное пышными голубыми волосами. Она была в театре Карабаса ведущей актрисой и постоянно устраивала скандалы, требуя выполнять ее неисчислимые прихоти. В конце концов ей вздумалось, чтобы владелец театра сбрил свою любимую бороду. Карабас, конечно же, не стал этого делать, и она, обидевшись, убежала от него. Многие считали, что прообразом своенравной Мальвины являлась привередливая жена Мейерхольда, актриса Зинаида Райх.

Режиссер был настолько зависим от чар любимой жены, что и в театре удовлетворял любые ее пожелания. Все главные роли исполняла только она, хотя в театральной среде поговаривали, что она бездарна и в силу грузности фигуры совершенно не владеет приемами мейерхольдовской биомеханики. Мейерхольд отвечал недоброжелателям на такие едкие заявления с обезоруживающей честностью: «Зачем ей талант, если у нее есть я». И действительно, он так искусно ставил сцены с актрисой Райх, что ей не приходилось выполнять технически сложных движений, зато все вокруг работало на то, чтобы подчеркнуть ее красивое лицо и роскошные полуобнаженные белоснежные плечи. Луч прожектора высвечивал самым выгодным образом исполнительницу главной роли, конструкции на сцене вращались с разной скоростью в зависимости от испытываемых ее персонажем эмоций, словно усиливая значимость произносимых ею слов, а все находившиеся на площадке актеры замирали в тот момент, когда она величественно появлялась на сцене. Даже такую деталь, как походка, режиссер тщательно продумал, сообразуясь с возможностями Зинаиды. Она выходила на сцену, по-особенному шагая, и это придавало ощущение легкости ее несколько грузной фигуре.

Если обнаруживалось, что какая-то актриса в тандеме с Райх выглядела более выигрышно, то либо эта сцена безжалостно вырезалась, либо актрису вовсе изгоняли из театра. Именно так и произошло с талантливейшей Марией Бабановой. Сначала эта актриса пела в одном из спектаклей четыре куплета романса Даргомыжского, и делала это настолько мастерски, что зрители забывали о присутствующей на сцене Зинаиде: все аплодисменты и восторженные крики адресовались исполнительнице музыкального номера. Мейерхольд по требованию обиженной жены сократил номер с вокалом сначала до одного куплета, а впоследствии и вовсе без объяснения причин сообщил Бабановой, что она уволена.

Режиссера упрекали не только в преференциях жене при распределении ролей, но и в том, что для постановки он выбирал пьесы, где доминируют женские роли. Когда он задумал поставить «Гамлета», то и там заглавную роль собирался отдать Райх. Ведущий актер театра Николай Охлопков на собрании язвительно заметил: «Тогда Офелию буду играть я». После этих слов и он без всяких церемоний сразу же был изгнан из театра.

Мейерхольд поступал с актерами сурово, в точности как Карабас Барабас, но, даже несмотря на все незаслуженные унижения, они почитали за огромную честь играть в его необычном модернистском театре, объясняя свою приверженность режиссеру и его методу просто: Мейерхольд строил спектакль, как строят дом, и оказаться в этом доме хотя бы дверной ручкой было счастьем.

Необычного режиссера в творческой среде признавали главным теоретиком и практиком театрального гротеска и гордо именовали Мастером. С Булгаковым — впрочем, как и со многими известными людьми — у режиссера были очень непростые отношения, но считается, что именно Мейерхольд послужил прообразом писателя в романе «Мастер и Маргарита». Даже бархатную шапочку вымышленный герой носил такую же, в которой режиссера нередко видели на репетициях.

Благодаря безграничной творческой смелости и неуемной энергии Мейерхольда часто награждали самыми комичными эпитетами — даже «бешеным кенгуру, сбежавшим из зоопарка». Почти все, что он делал в то время, было новаторством, ломающим стереотипы традиционного театра, — не только в постановках, но и в репетиционном процессе. С актерами, например, режиссер изъяснялся не простыми словами, а музыкальными терминами. Если требовалось сделать на какой-то фразе акцент, то он громко кратко произносил: «Крещендо!», если же ему нужна была тихая, мягкая игра, то бархатистым голосом приглушенно говорил: «Пиано» — и актеры тут же беспрекословно исполняли его волю. Дело было не только в том, что Мейерхольд сам прекрасно знал музыкальную грамоту и играл на скрипке — он скрупулезно изучал теорию Шопенгауэра, и ему была созвучна мысль философа о глобальном значении музыки: «Музыка… могла бы в известной степени существовать, даже если бы мира вообще не было, чего о других искусствах сказать нельзя» [113].

По мнению Шопенгауэра, другие виды искусства отражают лишь часть мира и, по большому счету, без них можно обойтись. Философ даже расставил виды творчества в определенном порядке.

Живопись он определил как самую низшую категорию в иерархии искусств: он видел в ней лишь копирование мира вещей. Архитектура, по мнению философа, просто отражает суть гравитации. А вот изящное садоводство Шопенгауэр относил к чуть более сложному виду искусства, поскольку оно символизирует изменяющийся живой мир. Скульптура в системе философа стоит еще выше и олицетворяет движущийся животный мир. Далее идет поэзия: она способна выражать уже человеческий дух, а высшие ее формы — драма и трагедия — раскрывают истинное содержание и смысл жизни.

Лишь одна музыка не имеет никаких ограничений и привязок, она самоценна.

Мейерхольд обнаружил в этой системе философа сакральный смысл своей деятельности. Его безраздельное увлечение театром базировалось на уверенности, что драма и трагедия способны максимально проникать в человеческий разум, а симфонии Моцарта режиссер вообще возвел в абсолют. Именно по соображениям философских воззрений режиссера музыка постоянно присутствовала в его постановках, да и сами спектакли он пытался максимально приблизить к музыкальному действу. Отсюда происходила и целая система пластичных упражнений для актеров: они, словно музыкальные инструменты в оркестре, должны были под руководством режиссера-дирижера гармонично исполнять общее музыкальное произведение. Мейерхольд даже план спектакля расписывал как партитуру: репетиционные бумажные листы были сплошь испещрены бекарами и бемолями.

Режиссеру было крайне важно музыкальным сопровождением точно передать эмоциональную сущность его постановок, поэтому для сцены отпевания он приглашал настоящий церковный хор, а для спектакля о жизни Запада умудрился привезти в Россию американский джазовый бэнд.

Все актеры театра, по мнению мастера, непременно должны быть универсальными артистами: помимо декламирования им следовало уметь петь, танцевать и даже выполнять сложные гимнастические упражнения на сцене.

И лишь единственная актриса — жена режиссера Зинаида, исполнявшая все главные роли, — не могла похвастаться всеми этими навыками. Но, несмотря на недостатки, по прошествии нескольких лет ее работы с Мейерхольдом многие люди искренне называли Райх гениальной актрисой.

Жена режиссера была, пожалуй, самой яркой демонстрацией представления Мейерхольда о том, что практически любой человек может играть в театре, если будет строго выполнять его указания. Эта мысль была полностью созвучна идее партии большевиков о том, что даже бывшая кухарка сможет со временем управлять государством в Стране Советов.

Мейерхольд впервые увидел двадцатипятилетнюю провинциалку Зинаиду на своих курсах по режиссуре; к тому времени она была уже несколько перезрелой девицей для начала актерской карьеры. Слушательница Райх не блистала талантами в группе способных молодых студентов этого набора. Режиссер, конечно же, знал историю французской актрисы Элеоноры Дузе, которая специально выискивала бездарные пьесы, чтобы продемонстрировать свое блистательное актерское искусство. Для нее высшей степенью творческой радости были овации, которые звучали именно в честь ее виртуозной игры, а не удачного драматургического материала. Видимо, Мейерхольд тоже решил испытать свое мастерство и сотворить из не слишком талантливой Райх великую актрису. Подобно персонажу древнегреческой мифологии Пигмалиону, он методично занимался усовершенствованием своей подопечной и в конце концов все же вылепил из нее театральную звезду. Вероятно, не последнюю роль в его выборе Зинаиды для этого эксперимента сыграли манящий пышный бюст, нежные соблазнительные губы и обворожительно белоснежные плечи девушки.

Для Мейерхольда этот период был как раз кризисным, отягощенным внутренней дисгармонией: с одной стороны — необычайный творческий подъем, с другой — надоевшая своим однообразием, скучная личная жизнь. С неизменно спокойной и нравственно безупречной женой он существовал в правильном браке уже 25 лет. Супруга, как и положено верной спутнице, следовала за ним везде: в провинциальный захолустный Херсон, затем в Петербург, куда ее мужа пригласили на должность главного режиссера императорских театров — Мариинского и Александрийского. Со временем мастеру стало нестерпимо скучно каждый день приходить домой и погружаться в однообразные неинтересные бытовые разговоры. Его творческие порывы требовали эмоциональной подпитки, которую могли дать яркие любовные страсти, неистовая ревность и отчаянные страдания. Слушательница его курсов знойная красавица Зинаида Райх вполне подходила для проявления такого рода чувств. Мейерхольд увлекся своей ученицей несколько больше, чем требовалось для творческой деятельности, и даже решился на развод с женой. Зинаида безгранично завладела не только эмоциями, но и сердцем мастера: вскоре он женился на ней и даже взял двойную фамилию Мейерхольд-Райх. Вообще, за свою жизнь он поменял не только фамилию, но и имя: в свидетельстве о рождении он был записан как Карл Казимир Теодор. Но когда юноша из Пензы в 1985 году поступил в Московский университет, то решил принять православие и в честь любимого писателя Гаршина стал именовать себя Всеволодом. В 1896 году он обвенчался с ровесницей, Ольгой Мунт.

Молодую жену Зинаиду режиссер привел в квартиру на Новинском бульваре, где совсем недавно проживал с Ольгой и тремя дочерями. Бывшая супруга перед иконой Богоматери прокляла новоиспеченную пару и с девочками навсегда покинула их некогда общий дом. Уже в конце 1930-х годов Татьяна, дочь подследственного Всеволода Мейерхольда, при составлении протокола допроса написала, что с 1922 года связи с отцом не имела, так как не смогла простить ему вторую женитьбу: он бросил мать 52 лет, допустил ряд неэтичных поступков по отношению к ней.

В Москве всем было известно, что первым мужем новой жены режиссера, ведущей актрисы его театра, был известный литератор Есенин, но мало кто знал подробности их романа. Когда молодые познакомились, Сергею было всего 19 лет, а машинистке эсеровской газеты Зиночке на год больше. Начинающий поэт из села Константиново и хорошенькая девушка родом из Одессы неожиданно обвенчались в маленькой церкви на Вологодчине. В тех местах они оказались благодаря предсвадебному путешествию, в которое отправились втроем: Сергей Есенин, его друг поэт Алексей Ганин и горячо любимая невеста Алексея Зиночка Райх. Романтическая поездка друзей по водам среднерусской неспешной реки быстро внесла коррективы, и Ганин оказался не женихом, а свидетелем на свадьбе друга Сергея со свой бывшей невестой.

Много позже, уже будучи известной актрисой, Райх напишет об этом периоде своей жизни: «Сейчас у меня десятки шляпок. А когда я жила с Есениным, у меня даже платка хорошего не было. Я ходила в Сережином башлыке. Но как я была счастлива…» [46]

С Есениным счастье девушки вряд ли могло длиться долго. Несмотря на рождение общей дочери и наступившую через два года вторую беременность, Зинаида ушла от него буквально в никуда. Она родила сына в убогом приюте матери и малютки, и поэт тогда даже не навестил новорожденного.

Родной отец увидел мальчика только во время случайной встречи на вокзале города Ростова. Поэт с другом ехал из Ташкента, а Зинаида везла больного ребенка в Кисловодск на лечение. Сергей по просьбе жены нехотя вошел в купе, мельком взглянул на маленького сына и, поморщившись, пробормотал: «Есенины темноволосыми не бывают…» То, что у матери мальчика были по-еврейски темные волосы, он в расчет не принимал.

Благодаря их скоропалительному браку родились не только двое детей, но и знаменитые пронзительные стихи о расставании:

Вы помните,

Вы все, конечно, помните,

Как я стоял,

Приблизившись к стене,

Взволнованно ходили вы по комнате

И что-то резкое

В лицо бросали мне.

Вы говорили:

Нам пора расстаться,

Что вас измучила

Моя шальная жизнь,

Что вам пора за дело приниматься,

А мой удел —

Катиться дальше, вниз…

Безрадостная встреча на вокзале еще больше ослабила и без того уставший от болезней детей организм Зинаиды, и вскоре она заразилась тифом. Путь к выздоровлению был долгим и мучительным. Не удалось избежать тяжелого осложнения: мозговые клетки приняли на себя удар инфекции, и после перенесенного тифа Зинаида всю жизнь страдала затяжными нервными приступами.

Нужно сказать, что она не скрыла от Мейерхольда ни одного факта из предшествующей жизни: сразу сообщила о наличии двух детей и честно рассказала про свою болезнь.

Режиссер стал для детей чрезвычайно заботливым отцом и даже официально усыновил их. Здоровье жены и ее счастье настолько заботили его, что он, даже когда узнал о свиданиях Зинаиды с бывшим мужем, написал ее подруге: «Я знаю, что вы помогаете Зинаиде встречаться с Есениным. Прошу вас, не делайте этого. Они сойдутся, и она опять будет несчастна».

Режиссер был прекрасно осведомлен о скандальной славе поэта, который к этому времени еще и отчаянно выпивал. Мейерхольд помнил и ту пошлую низость, которую Есенин беспардонно вылил на него с Зинаидой, узнав, что они поженились:

Ох, и песней хлестану,

Аж засвищет задница,

Коль возьмешь мою жену,

Буду низко кланяться!

Пей, закусывать изволь!

Вот перцовка под леща!

Мейерхольд, ах, Мейерхольд,

Выручай товарища!

Уж коль в суку ты влюблен,

В загс да и в кроваточку.

Мой за то тебе поклон

Будет низкий — в пяточку.

Какие бы пренебрежительно непристойные стишки ни писал Есенин о своей бывшей жене, но ее холеная внешность и блестящая карьера подействовали на него возбуждающе. Он никак не мог предположить, что в это трудное время у брошенной женщины с двумя детьми хватит сил отправиться из далекой провинции в Москву, поступить на курс самого известного режиссера столицы да еще и стать его женой. Когда поэт увидел на сцене ослепительно и роскошно выглядевшую Зинаиду, то вновь почувствовал безудержное влечение к ней. Вернее не к ней, а к шикарной, уверенной в себе известной актрисе, которую из Райх мастерски вылепил режиссер. У Есенина в минуты восхищения своей бывшей женой родились такие смиренные стихи:

Я стал не тем,

Кем был тогда.

Не мучил бы я вас,

Как это было раньше.

За знамя вольности

И светлого труда

Готов идти хоть до Ла-Манша.

Простите мне…

Я знаю: вы не та —

Живете вы

С серьезным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Зинаида была очень неглупой женщиной и прекрасно понимала, что стоит ей потерять существующий статус звезды театральных подмостков столицы и вновь стать простой и зависимой от шального поэта женщиной, как она тут же перестанет быть привлекательной в глазах непостоянного Есенина. Он больше не будет стоять под ее окнами с подушкой и жалостливо кричать: «Помнишь, мы спали на ней!» Все очень быстро изменится: Зинаида будет сидеть дома и ждать, когда поэт ввалится после очередной попойки и устроит дебош.

Осознавая все последствия вновь нахлынувшей страсти, Зинаида все же не могла совладать с чувствами. Ей так хотелось хотя бы урывками дополучать то счастье, которое грезилось молодой женщине в начале супружеской жизни!

После смерти поэта Зинаида подарила подруге — той самой, у которой она тайком от Мейерхольда встречалась с Есениным, — свою фотографию с подписью: «Тебе, Зинуша, как воспоминание о самом главном и страшном в моей жизни — о Сергее…»

Мейерхольд неистово ревновал жену к ее бывшему мужу, но при этом понимал, что любое жесткое действие с его стороны приведет к тому, что Зинаида покинет его. А вот чтобы уберечь жену от повышенного внимания других мужчин, режиссер проявлял чудеса реакции и изобретательности. Когда Владимир Маяковский во время репетиций «Бани» приглашал Зинаиду на перекур в соседнее помещение, ее муж тут же прерывал репетиции и следовал за ними. В театральном мире иронично сплетничали о болезненной любви Мейерхольда к жене, причем с годами это чувство в нем только усиливалось. Чем больше он как режиссер вкладывал в Зинаиду-актрису, чем шикарнее одевал ее для того, чтобы она блистала на дипломатических приемах и в своем салоне в Брюсовом переулке, тем сильнее сам ценил свою жену.

Прожили они вместе довольно долго, более 15 лет, очевидцы их отношений рассказывали, что даже после ареста Мейерхольда больше беспокоило состояние жены, чем собственные невзгоды.

Неприятности у режиссера начались после ряда постановок, в которых он в свойственной ему эпатажной манере резко осудил действия советской власти.

Когда Мейерхольд находился в зените славы, для его красочных, воспевающих революцию постановок члены правительства предоставляли все (и даже те вещи, которые были запрещены законом). Например, для спектакля «Земля дыбом» Троцкий лично распорядился, чтобы актерам доставили настоящее обмундирование, а также боевые ружья, пулеметы и даже мелкокалиберные пушки. На сцену во время постановки эффектно выезжали военные броневики, огромные грузовики и многочисленные мотоциклы.

Постановки Мейерхольда были очень ценимы властью как чрезвычайно эффективная пропаганда, его называли «комиссаром армии искусств». Для его театра в самом центре Москвы на углу Тверской улицы и Садового кольца даже возводилось красивое грандиозное здание. Сейчас там находится концертный зал им. П. И. Чайковского.

Градус накала творческих идей и режиссерских находок мастера повышался от спектакля к спектаклю. Помните фразу Чехова о том, что висящее в первом акте ружье в последнем обязательно должно выстрелить? По мнению Мейерхольда, это слишком банально. Его подход к театру был гораздо радикальнее, и он говорил так: «Если в первом акте висит ружье, то в последнем должен быть пулемет».

Таким пулеметом для ненасытного на новшества Мейерхольда стали спектакли, в которых он отважился критиковать власть.

К двадцатилетию революции он поставил спектакль под названием «Одна жизнь». В нем были предельно эмоциональные эпизоды такого характера: по сцене, еле передвигая ноги, шла молодая женщина, изнасилованная взводом красноармейцев. У зрителей в контексте пьесы этот фрагмент ассоциировался со страной, которая, подобно этой несчастной, была «изнасилована» революцией.

В другом спектакле городничий собирал подвластных ему чиновников на свои мрачные совещания почти ночью. Все понимали, что режиссер намекает на Сталина, который имел привычку вызывать к себе подчиненных ближе к полуночи.

В свое время Мейерхольд писал жалобы на людей, которых он считал недостаточно преданными делу революции, — так от его действий пострадали И. Эренбург и А. Таиров. Но бумеранг развернулся, и теперь недовольные стали писать доносы на него самого. В конце 30-х годов на такие сигналы реагировали уже не только критикой на партсобрании, но и арестами и жестокими казнями.

Мейерхольда в 1939 году арестовали как врага народа, и 2 февраля 1940 года он был казнен. К счастью для него, он так и не узнал, что спустя 24 дня после его ареста в их квартире в Брюсовом переулке была зверски зарезана его любимая жена Зинаида Райх.