Любовь великих. Истории знаменитых пар

Александра Коллонтай

Она появилась на свет в 1872 году в семье блестящего царского генерала, погруженная в атмосферу элитарного петербургского общества. Ее ждала участь типичной представительницы своего сословия: балы в Зимнем дворце, блеск мундиров и шелест бальных платьев, статус завидной невесты из высшего общества. Но бунтарская душа Александры Коллонтай рвалась совсем к иным горизонтам. Плененная идеями свободы и справедливости, она решительно порвала с прошлым, променяв роскошь аристократических салонов на суровую стезю революционерки.

За решительность и пламенные речи ее стали называть «Валькирией революции». Именно ей традиционно, но ошибочно приписывают авторство известной теории «стакана воды», согласно которой близкие отношения между мужчиной и женщиной должны возникать столь же легко и просто, как утоление жажды. Однако ее собственная жизнь опровергла эту теорию. Коллонтай страстно и безрассудно влюбилась в матроса-балтийца Павла Дыбенко, человека из совершенно иного мира. Ради этого чувства она шла на огромный риск, не считаясь ни со своей репутацией, ни с карьерой.

С 1922 года ее неугомонная энергия нашла новое применение на дипломатическом поприще: Александра Коллонтай стала первым в истории России послом-женщиной, проявившим себя как чрезвычайно эффективный представитель Советской России. Ее жизненный путь завершился в 1952 году, последним пристанищем этой неординарной женщины стало Новодевичье кладбище — место упокоения самых выдающихся личностей эпохи.

Порой события реальной жизни кажутся вымыслом, а обычные люди предстают перед нами некими мифологическими героями. И даже в историю они входят с именами, подобными триумфаторам греческих мифов.

В поисковой системе Александра Коллонтай определяется как «Валькирия революции» — красиво и как-то немного зловеще. В скандинавской мифологии валькириями называли дев-воительниц, которые реяли на крылатом коне над полем битвы и определяли, кто из павших в бою воинов попадет в небесный чертог, а кто так и останется лежать на поле брани. Александра Коллонтай получила это меткое романтическое прозвище не только за свое активное участие на арене революционных битв, но и за многочисленные победы на ниве сердечных сражений. Ее пылкий взгляд становился роковым для многих мужчин. Одной из первых жертв ее серых глаз стал сын известного царского генерала Драгомирова. Пылкая речь несостоявшегося жениха о вечной верности вызвала в девушке не ответные чувства, а звонкий смех. Такая реакция юной обольстительницы стоила молодому человеку жизни: не в силах вынести отказ, он застрелился, хотя Шурочка — так называли тогда будущую валькирию — никоим образом не хотела обидеть его. Просто она уже немножко увлекалась модными революционными идеями и читала книжки, в которых все эти приторные выражения типа «верность навеки» произносили безыдейные обыватели. На ее прикроватной тумбочке лежали не французские любовные книжицы, а крайне вредный для молодой аристократки роман Джованьоли «Спартак» — о восстании рабов в Древнем Риме. Вот такой отважный мужчина грезился юной деве бессонными ночами.

Барышне из семьи высокопоставленного царского генерала была уготована беспечная жизнь: балы, поездки за границу и домашний быт в поместье со множеством детей. Семьи того времени создавались на основе принципа, хорошо сформулированного Львом Толстым: «Женщина делает большое дело: рожает детей, но не рожает мыслей — это делает мужчина» [102].

Начитавшаяся всяких прогрессивных книжек Шурочка решила, что такая жизнь не для нее, и ультимативно отказалась от блестящей партии, подобранной по традиции родителями. Ее руки просил адъютант царя Александра III, но она дерзко заявила, что выйдет замуж только по очень большой любви. На склоне лет «Валькирия революции» скажет: «Любовь с ожиданием неземного счастья очень долго играла в моей жизни большую роль. Слишком большую» [52].

Замуж она вышла, только по не очень большой любви и совсем ненадолго. В своем небогатом избраннике, который доводился ей троюродным братом, Шурочка прежде всего оценила то, что он разделял ее революционные взгляды и позволял, в отличие от родителей, делать то, чего ей хотелось. Быт не прельщал ее с самого начала семейной жизни, поэтому, едва родив сына Александра, она пошла работать в библиотеку, прежде всего потому, что там собирались вольнодумцы. Однажды ей в голову пришла мысль сосватать свою подругу Зоечку приятелю мужа Саткевичу. Для этого она поселила их обоих в своей квартире, создав своеобразную семейную коммуну. Молодые люди почти все делали вместе, а вечера проводили под уютным абажуром в разговорах о политике и чтении марксистской литературы. Закончилась эта идиллия тем, что не у Зои, а у Шурочки начался бурный роман с Саткевичем. Подруга покинула квартиру, и таким образом образовался любовный треугольник. Какое-то время молодая женщина не могла определиться со своими чувствами и понять, кого же она больше любит — мужа или любовника.

Все происходило почти как в мятежной книге «Что делать?» Чернышевского, которую маленькая коммуна читала, сидя под абажуром. В ней Вера Павловна вопреки воле родителей вышла замуж за студента Лопухова и вскоре влюбилась в близкого друга мужа.

«Я уверяла обоих, — пишет в своих воспоминаниях Александра Коллонтай, — что их обоих люблю — сразу двух… K Владимиру Людвиговичу оставалась девичья влюбленность. Но “мужем” он не был и никогда не стал для меня. В те годы женщина во мне еще не была разбужена. Наши супружеские сношения я называла “воинской повинностью”, а он, смеясь, называл меня “рыбой”». Через некоторое время она все-таки сделала выбор и покинула мужа вместе с маленьким сыном, отправившись навстречу новой жизни.

Нужно сказать, что роман Чернышевского вызвал большую критику со стороны значительной части литераторов и философов. Высказывания по его поводу были в основном такого толка: «В нравоучительном романе “Что делать?” изображено хорошо только одно — это картина развращения благородной женской натуры хитрыми теоретическими умствованиями».

Такой вывод подкреплялся статистикой женских побегов в дворянских и мещанских семьях страны. Девушки нередко стали вступать в фиктивные браки с прогрессивными молодыми людьми, сторонниками женской эмансипации, и объединяться с близкими по духу товарищами.

Еще совсем недавно, в мирном 1890 году, восемнадцатилетняя прелестница Шурочка в платье с рюшами и бантами была представлена императрице и обедала за одним столом с наследником престола юношей Николашей. А уже в Кровавое воскресенье 1905 года страстный большевистский агитатор в кожанке Александра Коллонтай шла вместе с рабочими к царю Николаю II с требованиями от имени пролетариата.

Крылатый конь валькирии унес ее сначала в Швейцарию — туда, где в это время находились родоначальники русской революции. Там она поступила в Цюрихский университет, чтобы слушать лекции известного политэконома Генриха Геркнера. Правда, с тех пор как поняла, что взгляды профессора смещаются в сторону ревизии марксизма, постоянно яростно спорила с гуру экономики, чем и запомнилась на кафедре.

Коллонтай, решив, что теории ей больше учиться не у кого, по рекомендации партийного комитета переехала в Англию — изучать движение рабочих. Великолепного домашнего образования и знания четырех иностранных языков ей было недостаточно, чтобы считать себя «профессиональной революционеркой». Это сейчас, после выхода многочисленных изданий по истории революции, нам довольно привычно это словосочетание, а в те времена буржуазное общество Европы с опаской смотрело на странных русских, именующих себя «профессиональными революционерами», которые не работали, но зато постоянно встречались на каких-то собраниях, издавали газеты и выступали на митингах. Никто не мог предположить, что эти люди вскоре устроят самые крупные мировые потрясения XX века.

Молодая, энергичная и к тому же внешне эффектная революционерка не могла не привлечь внимания соратников-мужчин. За ней ухаживали знаменитый социал-демократ Петр Маслов, известные революционеры Леонид Красин и Александр Шляпников. О каждом из этих харизматичных персонажей революции написано много статей и книг, и авторы сходятся в том, что все они были не только ярчайшими историческими личностями, но и весьма интересными мужчинами.

Но независимая Александра Коллонтай не рассматривала ни одного из них в качестве мужа. Впрочем, тихая семейная жизнь вообще не входила в планы революционерки. «Семья отмирает, — писала Коллонтай в своих статьях, — она не нужна ни государству, ни людям… На месте эгоистической замкнутой семейной ячейки вырастает большая всемирная трудовая семья…» [53]

Ее ум занимали глобальные вопросы женской свободы в соответствии с грандиозными историческими задачами революции, и в работе «Дорогу крылатому эросу» Коллонтай четко обосновала свою довольно радикальную позицию. «Загадка любви, другими словами вопрос взаимоотношений полов, — загадка старая, как само человеческое общество. На разных ступенях своего исторического развития человечество по-разному подходило к ее разрешению. “Загадка” остается, ключи меняются. Эти ключи зависят от эпохи, от класса, от “духа времени”», — рассуждала она, а поскольку на первый план выходила любовь к долгу и коллективу, то и «ключи» к взаимоотношениям выражались у нее в таких экстравагантных рекомендациях: «Жены, дружите с возлюбленными своего мужа!» и «Хорошая жена сама подбирает подходящую возлюбленную своему мужу, а муж рекомендует жене своих товарищей!» [51]

Всякие буржуазные пережитки вроде ревности, считала бунтарка, нужно оставить за бортом истории, им вообще не должно быть места в отношениях мужчин и женщин свободного советского государства.

Конечно, нам сейчас кажутся наивными и утопическими эти представления об отношениях полов, но Коллонтай, как и многие ее соратники, искренне верила, что буквально через 50 лет жизнь советских людей будет выглядеть так: работают по два часа в сутки на благо общества, а в остальное время изучают историю революции, читают книжки, занимаются науками и искусствами.

Когда привлекательная женщина в обтягивающей стройную фигуру кожаной куртке низким грудным голосом пламенно обещала полуграмотным рабочим и матросам дивную жизнь, то они довольно образно представляли картину этого прекрасного будущего и считали, что ради таких перспектив стоило потерпеть невзгоды, голод и даже террор.

У Коллонтай не было сомнений в том, что она со своими соратниками сможет перестроить сознание этой потрепанной невзгодами публики и создать для будущих поколений идеальное общество.

В 1922 году Александра опубликовала рассказ «Скоро», в котором описала, какой будет жизнь людей в коммунистическом 1970 году: «Живут не семьями, а расселяются по возрастам. Дети — в “дворцах ребенка”, юноши и девочки-подростки — в веселых домиках, окруженных садами, взрослые — в общежитиях, устроенных на разные вкусы, старики — в “доме отдохновения”» [54].

В 1961 году на XXII съезде КПСС глава компартии Никита Хрущев провозгласил, что к 1980 году в СССР будет построен коммунизм, и все мое детство проходило под знаменитым лозунгом «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!». Идея коммунистического будущего была настолько привлекательна и так глубоко проникла в литературу и пропаганду, что я, будучи маленькой девочкой, все время спрашивала родителей: «А сколько лет осталось до коммунизма?» Мудрый папа на мой вопрос всегда с улыбкой отвечал: «Обязательно будет. Учись хорошо, читай книжки и строй свой коммунизм». Только позже я поняла, что ключевым словом у него было «свой».

Безусловно, Коллонтай на самом деле хотела помочь людям, но, по большому счету, она не слишком хорошо знала тот народ, к которому обращалась и за счастье которого боролась. Шурочка выросла в очень состоятельной генеральской семье и только теоретически представляла себе невзгоды простого народа. Даже когда непокорная дочь ушла из родительской семьи и ветер революции занес ее на чужбину, сердобольный отец продолжал оплачивать ее расходы в скитаниях по заграницам. Язвительный Иван Бунин понимал двойственность такой ситуации и оставил о революционерке довольно колючие строки: «Я ее знаю очень хорошо. Была когда-то похожа на ангела. С утра надевала самое простенькое платьице и скакала в рабочие трущобы — “на работу”. А воротясь домой, брала ванну, надевала голубенькую рубашечку — и шмыг с коробкой конфет в кровать к подруге: “Ну давай, дружок, поболтаем теперь всласть!”» [27]

Другой писатель, Илья Эренбург, описывая встречу с Коллонтай за границей, тоже отмечал, что Александра выглядит не совсем в соответствии с революционным аскетизмом.

Она показалась ему красивой, одета была не так, как обычно одевались русские эмигрантки, желавшие подчеркнуть свое пренебрежение к женственности.

Все воспоминания свидетельствуют о том, что Коллонтай всегда выглядела безупречно и придавала своей внешности большое значение. Ее умение красиво организовывать жизнь и элегантно одеваться пригодилось советскому государству, когда Александру назначили послом. Мало кто так же, как она, мог на должном уровне принимать королевских особ и вызывать достойной манерой держать себя уважение к советскому государству. Хотя очень забавными — для «железной революционерки» — показались мне записи в дневнике, относящиеся к тому времени: «Ну вот я и на территории капиталистической страны с ее духом белогвардейщины. За стеной полпредства враждебный нам мир. <…> Первое, что я сделала, — это купила себе две пары туфелек, такие легкие, красивые и по ноге».

Внутри Коллонтай каким-то чудесным образом гармонично уживались буржуазные потребности и радикальные пролетарские мысли.

Довольно часто имя Коллонтай ассоциируют с провозглашенной ею свободой любви и пресловутой теорией «стакана воды». С этим вопросом нужно разобраться, так как его упрощение приводит к банальной пошлости. Идеи Коллонтай о «крылатом» и «бескрылом» Эросе заключались в том, что женщина должна вступать в половую связь только по своему желанию и любой, в том числе супружеский, секс недопустим без ее согласия. Свобода женщины, считала она, заключается не только в равных юридических правах и заработной плате, но прежде всего в интимной сфере. Положение женщин на Руси, особенно в патриархальных крестьянских семьях, было удручающе тяжелым и совершенно бесправным. Они находились в полной зависимости от воли мужчин. В романе Тургенева «Отцы и дети» упомянут уродливый обычай, который назывался снохачество, или бабья повинность, когда глава большой крестьянской семьи принуждал к интимной связи жену своего сына. Молодая женщина, отданная в чужую семью, не имела никакой защиты и была абсолютно зависима, впрочем как и законная супруга домовладыки, потому они были вынуждены безропотно мириться с таким унизительным положением.

Коллонтай ратовала за то, чтобы женщина сама выбирала себе супруга, а любые отношения между сексуальными партнерами, по ее мнению, должны были строиться прежде всего на душевной близости.

Эти мысли были крайне прогрессивны для общества, в котором женам предписывалось «богу и мужу угождать», а если в чем не послушает, то муж вправе «наедине вразумлять ее страхом».

Неудивительно, что для живущих столетиями в такой системе ценностей полуграмотных крестьян интеллигентские рассуждения Коллонтай о «крылатом» и «бескрылом» Эросе оказались слишком сложны. Как она потом говорила, «к сожалению, победил “общипанный бескрылый” Эрос».

Ее предложения предоставить женщине сексуальную свободу были восприняты как беспредельная физиологическая распущенность, и скандально известную теорию «стакана воды» приписали в извращенном виде ей. Фраза Коллонтай о том, что секс должен быть «глотком чистой воды», была истолкована превратно: якобы под этим подразумевалась свобода удовлетворения похоти в любой момент. Мол, заняться сексом — это так же просто, как выпить стакан воды, появилось желание — тут же удовлетвори его и иди дальше строить коммунизм. Поскольку все преобразования в стране внедрялись чрезвычайно быстро, то и с выяснением нюансов теории Коллонтай заморачиваться не стали. Все новые идеи по воспитанию рабочего класса моментально оформлялись в лозунги, и вскоре на улицах городов был вывешен такой плакат: «Каждая комсомолка должна идти навстречу половому желанию комсомольца, иначе она мещанка». Под воздействием такой пропаганды стали появляться дома-коммуны для семей, в которых несколько человек не только вели совместное хозяйство, но и занимались друг с другом сексом, вывешивая на кухне расписание для пар. Явление набирало обороты, и все больше людей принимали эти извращенные идеи. Дошло до международного скандала по поводу «Декрета об отмене частного владения женщинами».

Копии этого указа, составленного по всем правилам юридического документа, были расклеены на зданиях и заборах Москвы. В преамбуле содержался основной тезис: «Все лучшие экземпляры прекрасного пола находятся в собственности буржуазии, чем нарушается правильное продолжение человеческого рода на Земле». В связи с этим с 1 мая 1918 года все женщины в возрасте от 17 до 32 лет «изымаются из частного владения и объявляются достоянием (собственностью) народа».

Далее в девятнадцати параграфах излагался порядок пользования женщинами. Мужчины, согласно декрету, имели право обладать одной женщиной «не чаще трех раз в неделю в течение трех часов». Для этого они должны были предоставить свидетельство от фабрично-заводского комитета, профсоюза или местного совета о принадлежности к «трудовой семье». Муж сохранял право внеочередного доступа к своей жене. Если же он противодействовал другим мужчинам воспользоваться его женой, то его вообще лишали права на интимную близость с ней.

При всем абсурде этого декрета многие поверили в его подлинность, а в газете «Уфимская жизнь» даже напечатали его текст, затем и в «Вятской правде» вышла статья с заголовком «Бессмертный документ».

Как позже выяснилось, составителем декрета был владелец мануфактурной лавки Мартын Хватов. Из своего дома в Сокольниках этот проходимец сделал «дворец любви коммунаров» и успел поселить там несколько девушек под видом «общественных жен». После расследования истории с декретом Хватова осудили. Но в дальнейшем события развивались довольно странно. Хватова внезапно оправдали, взыскав лишь деньги за сутенерство. Правда, радоваться такой удаче аферисту пришлось недолго: на следующий день после выхода на свободу его убил неизвестный.

История с декретом имела огромный резонанс, и когда в Россию приехал английский писатель Герберт Уэллс, то во время беседы с Лениным он задал вопрос о том, действительно ли руководство партии большевиков выпустило этот декрет. (Об этой встрече Уэллс упоминает в книге «Россия во мгле» [103].) Нужно сказать, что Ленин хоть и был не против свободных отношений, но к теории «стакана воды» относился резко отрицательно.

«От этой теории “стакана воды” наша молодежь взбесилась, прямо взбесилась, — утверждал он. — Эта теория стала злым роком многих юношей и девушек. Приверженцы ее утверждают, что теория эта марксистская. Спасибо за такой “марксизм”» [108].

Между прочим, упоминание «стакана воды» встречается у одной из первых бунтарок, выступающих за права женщин, — писательницы Жорж Санд. «Любовь, как стакан воды, дается тому, кто его просит», — написала она, подразумевая право женщин любить того, кого хочется.

Александра Коллонтай, тоже проповедующая свободные отношения и отсутствие ревности между партнерами, однажды полюбила «кого хочется» — и попала в капкан ложности своих же умозаключений.

После Февральской революции 1917 года партия направила ее выступить перед колеблющимися балтийскими матросами, зная, что пламенные революционные речи проникают в самое сердце моряков. Даже известный мастер публичных выступлений Ленин так отзывался о ее мастерстве: «Я больше не оратор. Не владею голосом. На полчаса — капут. Хотелось бы мне иметь голос Александры Коллонтай» [63].

Ее неистовые речи отозвались в сердце яркого чернобородого молодца Павла Дыбенко. Он родился в бедной многодетной крестьянской семье в селе Людково Черниговской губернии. Отучился в школе всего три года и с 18 лет начал революционную деятельность, трудясь грузчиком и разнорабочим. Позже окончил минную школу и был произведен в унтер-офицеры, продолжая состоять в подпольной большевистской группе. После победы революции активного парня отметили и он стал председателем Центрального комитета Балтийского флота.

Честно говоря, более нелепого мезальянса, чем потомственная дворянка с изысканными манерами и полуграмотный молодой парень-балтиец, который делал ошибки в каждом слове, невозможно даже представить. Не говоря уж о семнадцатилетней разнице в возрасте.

Но в Павле была та вольная, неукротимая мужская сила, которой так не хватало интеллигентным поклонникам Коллонтай. «Это человек, у которого преобладает не интеллект, а душа, сердце, воля, энергия… Я верю в Павлушу и его звезду. Он — орел», — так восторженно отзывалась о нем аристократка. Ей льстило, что гроза Балтийского флота, грубоватый, неотесанный, становился с ней неумело ласковым и корявым почерком со сплошными орфографическими ошибками писал: «Мой Ангел! <…> Я никогда не подходил к тебе как к женщине, а как к чему-то более высокому, более недоступному».

Видимо, судьба решила подшутить над новыми формулами отношений мужчин и женщин и показать изобретательнице модных теорий, что все в этом вопросе старо как мир и природу любви изменить не под силу никаким революциям. Роман с молодым Дыбенко окрылил сорокапятилетнюю «Валькирию революции» и придал ей уверенности.

В январе 1918 года она в сопровождении семнадцати вооруженных бойцов Ревельского сводного отряда моряков направлялась в Александро-Невскую лавру, чтобы реквизировать покои митрополита под богадельню и приют.

Когда богомольцы узнали об арестах монахов, то взобрались на колокольню и забили тревогу. К лавре со всей округи стал сбегаться народ и с криками «Православные, спасайте церкви!» бросился на защиту своей святыни. Несгибаемая Коллонтай сумела вызвать подмогу, и прибывшие на двух грузовиках красногвардейцы пальнули из пулемета, чтобы разогнать толпу. В ходе потасовки на глазах прихожан был тяжело ранен священник. События приняли очень серьезный оборот, и в ночь с 21 на 22 января состоялось чрезвычайное заседание правительства, на котором разгневанный председатель Совнаркома указал Коллонтай на недопустимость подобных самочинных действий. Церковные иерархи наказали ее по-своему — они отлучили комиссаршу от церкви.

Влюбленных настолько закружил вихрь «крылатого» Эроса, что они перестали обращать внимание на подобные инциденты, парочка стала частенько пропускать даже совещания правительства, куда они к тому времени входили в должности министров. Коллонтай была народным комиссаром общественного призрения (так в то время именовалось ведомство по делам социального обеспечения), а Дыбенко — народным комиссаром по морским делам.

Однажды Ленин, хорошо знавший взгляды Коллонтай на официальный брак, так пошутил по поводу отсутствия пылкой парочки: «Считаю расстрел недостаточным наказанием. Предлагаю приговорить их к верности друг другу в течение пяти лет». Предложение пришлось как нельзя кстати: совсем недавно был издан Декрет о заключении браков без участия церкви, и союз двух народных комиссаров мог стать хорошим пропагандистским шагом. Таким замысловатым образом в марте 1918 года Александра Коллонтай, которая считалась главной сторонницей свободных отношений, стала официальной женой.

В журнале «Новый Сатирикон» незамедлительно появился рассказ Федора Сологуба, в котором он изложил будто бы подслушанный на улице разговор о браке Александры Коллонтай:

«— Вы знаете, она вышла замуж.

— Что вы! Неужели в церкви венчались?

— Ну зачем же! Просто у себя в записной книжке записали.

Мы уверены, что и способ записи совершенного брака в записную книжку скоро будет оставлен — как способ буржуазный. Просто достаточно будет подмигнуть — и брак совершен. Со своей стороны предлагаем также и наиболее простой способ развода: один из супругов топит другого в Фонтанке. Это тебе не консисторская канитель!» [93]

С Коллонтай произошли радикальные изменения, и не только в плане документального статуса: супруга повсюду следовала за своим мужем, став ему настоящей верной и преданной женой. Бывали случаи, когда она даже спасала ему жизнь ценой собственной репутации.

Сразу после заключения брака Дыбенко отправился руководить боевыми действиями в Нарву, где его отряд без боя сдал позиции, что считалось тяжким военным преступлением. В записях Бонч-Бруевича есть подробности расследования этого деяния: «Позже, когда специальный трибунал разбирал дело о позорном поведении отряда, выяснилось, что вместо борьбы с немцами разложившиеся матросы занялись раздобытой в пути бочкой со спиртом» [14].

За такое преступление, бесспорно, полагался расстрел, и только унизительные мольбы жены к своим соратникам по партии спасли его от верной смерти.

Летом того же года Дыбенко вновь оказался в сложной ситуации. В Севастополе во время боев он попал в плен, и как красного комиссара его должны были расстрелять. Жене тогда пришлось подключить все свои международные связи, чтобы обменять Дыбенко на нескольких высокопоставленных немецких офицеров. После этого случая его с позором разжаловали из наркомов. Казалось, карьера была полностью разрушена и ничто не могло восстановить его доброе имя. Но влюбленная женщина пошла на невозможный шаг и обратилась сначала к Ворошилову, а потом к Сталину, поставив на кон собственную карьеру. И случилось почти немыслимое: Дыбенко вновь вернули в строй и дали на Южном фронте воинское подразделение. В письмах к своему любимому жена писала, что «готова взойти с ним на эшафот» — и это, как мы видим, были не пустые слова, — но жизнь приготовила ей другие испытания.

Со временем Дыбенко дослужился до командующего Крымской армией.

После того как он обосновался в Крыму и поселился в роскошном экспроприированном особняке, до Коллонтай стали доходить слухи о том, что ее муж проводит там ночи не один. Позабыв все свои теории, она страдала и мучилась ревностью. «Неужели Павел разлюбил меня как женщину? — писала она в дневнике. — Самое больное — зачем он назвал ее голубкой, ведь это же мое имя. Он не смеет его никому давать, пока мы друг друга любим».

Слишком тяжело «Валькирия революции» отпускала из любящего сердца своего воина. Понадобилось собрать всю волю в кулак, чтобы решиться написать ему: «Между нами все кончено. <…> Ты можешь делать, что хочешь. Твоя жизнь меня больше не интересует».

Получив эту записку, Дыбенко сразу понял, что все очень серьезно. Никакие уговоры и бесчисленные письма ему не помогли, он даже предпринял попытку застрелиться, но пуля попала в Орден Красного знамени, что спасло Дыбенко жизнь.