Любовь великих. Истории знаменитых пар

Марина Цветаева

Поэт, чье имя стало символом неукротимой страсти и всепоглощающей боли. Строки, вырвавшиеся из-под ее пера: «Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе…» — звучат трагическим эпиграфом к ее собственной судьбе.

Она родилась в Москве в 1892 году в высокодуховной атмосфере семьи основателя Музея изящных искусств (ныне ГМИИ им. А. С. Пушкина) профессора Ивана Цветаева. Из мира древнего мрамора и строгой классики она отправилась в бурное море собственных чувств и эмоций. Ее стихией была не материя, а исключительно собственная душа.

О себе Цветаева писала с горькой пронзительностью: «Меня все, все считают “поэтичной”, “непрактичной”, в быту — дурой, душевно же — тираном, а окружающих — жертвами». Этот глубокий раскол между жизнью души, которой она жила безраздельно, и презираемым бытом стал роковым в ее судьбе: привел к гибели от голода в приюте младшей дочери [106].

Внутренний огонь поэтессы не находил понимания в окружающем мире и год за годом сжигал ее изнутри. В 1940 году она делает в дневнике леденящую душу запись: «Я год примеряю — смерть. Все — уродливо и — страшно» [105].

31 августа 1941 года в маленьком городке Елабуга Марина Цветаева повесилась на веревке, которую по горькой иронии судьбы принес в ее дом друг и давний поклонник ее таланта Осип Мандельштам.

… Одним пасмурным осенним московским утром Брюсов, как обычно, за завтраком просматривал очередной стихотворный альманах. Вдруг его взгляд остановился на своей фамилии в одном из заголовков к стихотворениям.

В. Я. Брюсову.

Я забыла, что сердце в вас — только ночник,

Не звезда! Я забыла об этом!

Что поэзия ваша из книг

И из зависти — критика. Ранний старик,

Вы опять мне на миг

Показались великим поэтом… [107]

Имя автора этих язвительных строк было ему незнакомо.

Через некоторое время, когда он уж и позабыл об этом случае, ему вновь попалось стихотворение, где та же самая поэтесса обрушивалась на него с лавиной упреков и издевок. На этот раз Брюсов решил выяснить, кто именно воспылал к нему такой творческой ненавистью.

На своем рабочем столе среди бумаг он обнаружил письмо с такой же фамилией, как у автора газетных стихов. Там стояла отчетливая подпись: Марина Цветаева. В тексте послания содержалась обычная для молодой поэтессы просьба прочитать ее стихи и, если возможно, написать рецензию на них. Маститый поэт вспомнил, что увидел тогда в рифмах поэтессы зачатки таланта и довольно уверенный для ее возраста слог, но уж слишком театрально-экспрессивно девушка пыталась вывернуть наизнанку свои юные переживания. Об этом он и написал в рецензии: «Стихи г-жи Цветаевой обладают какой-то жуткой интимностью, от которой временами становится неловко, точно нечаянно заглянул в окно чужой квартиры…»

Когда семнадцатилетняя Марина прочитала такой отклик любимого поэта на ее стихи, то, вместо того чтобы воспользоваться советом опытного критика, «открыла военные действия против Брюсова» — именно так она объявила окружающим.

Эта борьба была лишь первым ее опытом вражды: всю свою последующую жизнь она так же гневно реагировала на замечания тех, кого раньше неистово любила.

Природа одарила Цветаеву блистательным поэтическим талантом, которого хватило бы на десятерых, но как плату за безмерный дар отняла способность гармонично существовать в материальном мире. Цветаева и сама считала, что она реальна только во время творческого процесса, а из зеркала на нее печально смотрела незнакомая женщина на фоне захламленной комнаты.

Ее творчество нуждалось в постоянной подпитке пылкой любовью. Когда Цветаева была увлечена, весь мир вокруг нее окрашивался яркими люминесцентными красками, но как только эмоциональная батарейка теряла заряд, Марина, вне зависимости от обстоятельств, становилась раздражительной и совершенно невыносимой в общении. «Сегодня отчаяние, завтра восторг, любовь, отдавание себя с головой, и через день снова отчаяние», — говорил о ее постоянно меняющемся настроении муж Сергей Эфрон [115]. Иногда даже он, о терпимости которого ходили язвительные слухи, нуждался в поддержке и совете. Поделиться переживаниями он мог разве что со своим ближайшим другом — поэтом и художником Максом Волошиным. Иногда в порыве отчаяния он писал товарищу: «Кто является возбудителем этого урагана сейчас — неважно. Почти всегда (теперь так же, как и раньше), вернее всегда, все строится на самообмане. Человек выдумывается, и ураган начался. Если ничтожество и ограниченность возбудителя урагана обнаруживаются скоро, М. предается ураганному же отчаянию. Состояние, при котором появление нового возбудителя облегчается. Что — неважно, важно как. Не сущность, не источник, а ритм, бешеный ритм».

Почти всем женщинам, по крайней мере по молодости, свойственно дорисовывать светлыми цветными красками образ избранника. В случае с Цветаевой для полета воображения многого не требовалось — из любого персонажа на чистом листе она рисовала тот идеальный образ, который ей хотелось в данный момент обожать:

Целовалась с нищим, с вором, с горбачом,

Со всей каторгой гуляла — нипочем!

Алых губ своих отказом не тружу,

Прокаженный подойди — не откажу!

Цветаева почти все стихотворения писала под воздействием нахлынувших одномоментных чувств. Как только ситуация или человек вызывали в ней эмоциональную искру, она тут же раздувала ее, и поэтическая тетрадь едва не загоралась от пламенных строк. Всю ее жизнь и душевное состояние можно проследить без кропотливого изучения биографических материалов — лишь последовательно приводя строки из стихов.

Вот момент встречи с будущим мужем Сергеем:

Нет, я, пожалуй, странный человек,

Другим на диво!

Быть, несмотря на наш двадцатый век,

Такой счастливой!

Спустя несколько лет, когда у Марины прошло очарование влюбленности и молодой матери пришлось заниматься ненавистными домашними делами, в стихах, обращенных к дочери, сквозит совсем другое настроение:

Но будешь ли ты — кто знает —

Смертельно виски сжимать,

Как их вот сейчас сжимает

Твоя молодая мать.

Это состояние отчаяния потребовало в душе поэтессы новых ярких ощущений, и вот очередная страстная любовь с неизбежной бурей эмоций явилась:

Я Вас люблю! — Как грозовая туча

Над Вами — грех!

За то, что Вы язвительны и жгучи

И лучше всех.

Видимо, новая любовь поэтессы нашла отклик, и вскоре Цветаева пишет очень уж интимные строки о трепетности своих чувств к объекту вожделения:

Как я по Вашим узким пальчикам

Водила сонною щекой,

Как Вы меня дразнили мальчиком,

Как я Вам нравилась такой…

Все семнадцать стихотворений, вошедших в сборник «Подруга», славящийся виртуозным стилем, Иосиф Бродский назвал вершиной эротической поэзии. В одном из интервью он с восхищением отозвался о мастерстве молодой поэтессы: «Профессиональный литератор всегда невольно себя с кем-то сравнивает. Так вот, Цветаева — единственный поэт, с которым я заранее отказался соперничать» [119].

Для Марины же вне конкуренции стала женщина, которую в Москве называли «русская Сафо». В поэтических салонах Москвы того времени любой эпатаж считался некой творческой изюминкой, поэтому вызывающее поведение поэтессы Софии Парнок делало ее желанной гостьей и ярким персонажем во многих известных творческих домах столицы.

София Парнок на какое-то время заполнила буквально всю жизнь Цветаевой. В литературных салонах их видели только вместе, в любом вопросе Марину интересовало в первую очередь мнение подруги. Родственники и друзья Сергея Эфрона не на шутку встревожились за судьбу его брака с Цветаевой.

Марина не желала обращать внимания на уговоры близких и сплетни окружающих, ее ликующая душа стремилась только к общению с Софией. Чтобы освободиться от назойливых наставлений, она оставила маленькую дочку с няней и на все лето отправилась с Соней в путешествие по югу России. Марина всегда жила в страхе упустить волну эмоций, она очень боялась, что больше никогда не сможет испытать эмоциональный взрыв и это приведет к творческому параличу.

Сергей Эфрон привык к тому, что жена не знает меры в своих увлечениях, но обычно ее романтические связи с мужчинами были недолговечны. На этот раз он столкнулся с интеллектуальным превосходством женщины и всерьез испугался потерять жену. Как бы смешно это ни звучало, но он даже говорил о том, что собирается вызвать Софию Парнок на дуэль.

Гармония в отношениях подруг поддерживалась тем, что лидирующая в личном общении София признавала первенство Марины в поэзии. Женщины буквально упивались рождением новых рифм и разговорами об искусстве. В лице Парнок Цветаева получила полное принятие своей бунтарской натуры.

София была старше Марины на семь лет. Она с отличием окончила знаменитую Мариинскую гимназию, затем училась в лучшем высшем учебном заведении России — на Бестужевских курсах. Парнок уже побывала замужем за известным литератором и какое-то время пожила в Швейцарии.

По сравнению с совсем молодым и неопытным мужем Марины, который еще даже не окончил учебу на историко-филологическом факультете университета, Парнок казалась кладезем знаний и житейского опыта. Она была способна пополнить интеллектуальный багаж подруги не только в поэтической области: София раскрыла ей премудрости светской, салонной жизни.

Со временем новизна открытий в общении стала исчезать, а любые повторения для Марины теряли привлекательность. Поэтесса вспомнила о существовании дочки и мужа. После эмоциональных бурь и семейных размолвок спокойная домашняя жизнь показалась бунтарке спасительной гаванью.

Ум — отрезвленней, грудь свободней,

Опять умиротворена.

Не знаю, почему. Должно быть,

Устала попросту душа.

Туман наваждения окончательно рассеялся, и Марине стало очевидно, что она в очередной раз придумала себе неземную душу в лице Парнок, а на самом деле ничтожная София была совсем не достойна такой жертвы. Приговоренная к полному забвению, Парнок отныне не должна была даже попадаться ей на глаза. В дневнике поэтесса дала трезвую критическую оценку своему увлечению: «У людей с этим роковым даром несчастной — единоличной — всей на себя взятой — любви — прямо гений на неподходящие предметы».

Цветаева вспомнила о разгорающейся в это время мировой войне только тогда, когда ее муж решил уйти на фронт. Этот его поступок вызвал в ней новые переживания, но теперь они были основаны на раскаянии от того, что она явилась причиной этого страшного решения. Прилив чувств к мужу привел к новой беременности, и в апреле 1917 года она родила вторую дочь, которую назвали Ириной.

Историю с этой девочкой, не прожившей и трех лет, поклонники Марины Цветаевой стараются как можно меньше упоминать в ее биографических материалах.

Когда талантливый человек безнравственно обходится с близкими людьми или конкурентами по творческому цеху, то существует большой соблазн оправдать это тем, что наделенные особым даром люди и мир видят своеобразно. Их эмоциональная жизнь нуждается не только в постоянной подпитке влюбленностями, но и в периодах одиночества. Об этом ощущении образно написала Цветаева: «Люди крадут мое время, высасывают мой мозг… наводняют мою блаженную небесную пустоту… всеми отбросами дней, дел, дрязг».

Следуя за своими переживаниями, поэты бесконечно очаровываются, а потом, насытившись страстями, безжалостно бросают предмет своего обожания, чтобы наполниться «блаженной небесной пустотой» перед очередным всплеском эмоций. На этом фоне почти невозможно выстроить долгосрочные отношения и быть верным одному партнеру. Возлюбленные и знакомые часто становятся лишь побочным продуктом поэтического вдохновения.

Когда знакомишься с историями покинутых поэтами людей, то невольно проникаешься сочувствием к отверженным. Но у большинства из них есть выбор: соприкоснуться с талантливым человеком и разделить с ним ураган страстей и радость творчества (а после разлуки, скорее всего, страдать) — или вовсе не погружаться в эту пучину экзальтированных отношений. У Цветаевой расходным материалом ее безалаберной жизни становились не только взрослые люди — к огромной скорби, маленькая беззащитная девочка была принесена в жертву ее творческому гению. Думая об этом ребенке, мне слишком сложно оправдывать пусть даже и очень даровитого поэта. Но об этом чуть позже.

А пока перенесемся в беззаботную пору коктебельского лета 1911 года, где в доме великодушного лохматого Макса Волошина собралась компания молодых и не очень, но сплошь талантливых поэтов, среди которых оказалась и совсем юная поэтесса Марина Цветаева. Позже имена из этой разношерстной — как называли себя сами поэты, «обормотской» — компании будут произносить с трепетом и они войдут в историю эпохи, называемой Серебряным веком русской поэзии.

Чудаковатый грузный Макс в хитоне и с повязкой на голове велеречиво вещал о том, как общался в Париже с Пикассо и Роденом, которые звали его Макс де Коктебель. Но Марину заинтересовал совсем другой рассказ о хозяине дома, который гости шепотом передавали друг другу.

Будучи в Париже, он ухаживал за вызывающе красивой художницей Маргаритой Сабашниковой, в точности походившей на египетскую царицу. К удивлению многих, эта роскошная женщина вышла за него замуж и даже вместе с ним уехала из Парижа в его любимый захолустный Коктебель. Молодая жена почти сразу заскучала, и ради нее Макс решился на переезд в Санкт-Петербург, в котором кипела столичная богемная жизнь.

Их с радостью приняли в своей квартире, называемой в поэтических кругах «Башней», поэт Вячеслав Иванов со своей экзотической женой Лидией Зиновьевой-Аннибал. Дом этой знаменитой пары был признанным центром «морского ветра и богемной жизни обеих столиц», а сами хозяева выделялись прогрессивными взглядами: они проповедовали свободную любовь и, по их же словам, желали «делиться собой». По сравнению с Волошиным, которого называли «обормотом с головой Зевса и животом Фальстафа», изящный Иванов показался Маргарите изысканным столичным интеллектуалом. Он вел с женой приглашенного поэта возвышенные беседы об искусстве и божественном Эросе, но постепенно его рассказы стали сводиться к плотским чувствам мужчины и женщины. Маргарита с замиранием сердца слушала изысканную речь романтичного оратора и в конце концов без памяти влюбилась в Иванова. Сначала она искренне желала побороть свое чувство и даже решила покинуть гостеприимный дом, но, к ее удивлению, жена Иванова остановила ее, заявив, что Маргарита уже вошла в их с Вячеславом жизнь, и если она уедет, образуется пустота.

С этого времени в поэтическом салоне «Башня» гостей встречала расширенная семья из трех человек, их так и называли — «тройственный союз». Покинутому Волошину ничего не оставалось, как проклясть укравший у него жену город и уехать в свой любимый Коктебель.

Там он стал поклоняться каменному изваянию египетской царицы Таиах, удивительно похожей на его прекрасную Маргариту.

Для Марины Цветаевой этот рассказ оказался первым из тех, что приоткрывали ей потаенные уголки лабиринтов богемной жизни. Девушка была воспитана в очень строгих традициях матерью-пианисткой и вечно занятым отцом, известным ученым Иваном Цветаевым. Он был создателем и первым директором музея искусств, который сейчас знают во всем мире как Пушкинский музей.

Марина никогда не видела между родителями тактильных проявлений нежности и любви, да и детей в семье не принято было ласкать и баловать: общение родственников в основном сводилось к разговорам об искусстве и высших материях. Дочерям очень недоставало домашнего тепла и материнской мягкости.

В Коктебеле Марина увидела необычного юношу, который поразил ее изящной красотой и природной нежностью. Она потянулась к нему в поисках искренности и теплоты, которой ей так не хватало в отчем доме. Ее душа пропела:

Есть такие голоса,

Что смолкаешь, им не вторя,

Что предвидишь чудеса.

Есть огромные глаза

Цвета моря…

Вскоре этот прекрасный юноша станет ее мужем.

Одним из значимых участников «обормотской» компании Коктебеля была мать Максимилиана Волошина — Елена Оттобальдовна. Душевная женщина, вечно ходившая в шароварах и с сигаретой во рту, трепетно опекала всех друзей сына. Так вот, заметив, что роман юных Марины и Сережи набирает обороты, она почему-то с тревогой написала Максу: «Мне очень жаль Сережу: выбился он из колеи, гимназию бросил, ничем не занимается; Марине, думаю, он скоро прискучит, бросит она игру с ним в любовь» [59].

Мудрая женщина знала зыбкую природу такой любви, и поэтому ее не обрадовал роман экзальтированно-восторженной девушки и безвольного милого юноши. Несмотря на то что Елена Оттобальдовна предвидела трагический финал их отношений, именно она стала доверенным лицом пары на всю их непростую семейную жизнь и согласилась быть посаженной матерью на венчании и даже крестной матерью их дочери Ариадны.

В Москве молодые поселились в Арбатском переулке — там, где сейчас находится музей Марины Цветаевой. Большая двухэтажная небрежно спланированная квартира могла понравиться только Марине, поскольку была очень созвучна ее натуре. По утрам молодая жена закрывалась в своем маленьком кабинете с большим рабочим столом и волчьей шкурой на полу, в эти творческие часы домочадцам запрещалось даже стучаться к ней в двери. Распорядок дня менялся только тогда, когда у поэтессы случались романы.

Обычно служанка в белом кружевном передничке забирала дочку Ариадну из детской комнаты и относила в столовую, где кухарка накрывала ребенку стол к завтраку. В соседнем с залой помещении швея шила какую-нибудь юбку простого фасона: носить изысканные наряды Марина считала мещанством, поэтому внешне поэтесса выглядела совсем не богемно.

Вечерами столовая со стеклянным световым фонарем в потолке часто превращалась в поэтический салон, где Марина с сестрой Асей читали стихи. У них были удивительно похожие голоса, поэтому поэтические строки превращались в полифонический речитатив, что придавало цветаевскому стихотворению дополнительный эффект. Можно только представить, как мелодично на два голоса звучали прекрасные строки:

Мне нравится, что Вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не Вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами.

Мне нравится, что можно быть смешной –

Распущенной — и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

В этой квартире родилась и вторая дочь, Ирина. В отличие от старшей, примерной Ариадны, младшая девочка оказалась болезненной и поэтому часто капризничала. К гостям ее почти никогда не выносили, некоторые из посетителей даже не знали о существовании еще одного ребенка! Поэтесса Вера Звягинцева оставила такие воспоминания: «Всю ночь болтали, Марина читала стихи… Когда немного рассвело, я увидела кресло, все замотанное тряпками, и из тряпок болталась голова — туда-сюда. Это была младшая дочь Ирина, о существовании которой я до сих пор не знала» [111].

Появление второго ребенка принесло Марине много проблем, прежде всего потому, что ее материальное положение в это время резко пошатнулось, а муж был на фронте. Пришлось отказаться от прислуги, без которой абсолютно не приспособленная к ведению хозяйства поэтесса чувствовала себя беспомощной: ей приходилось экономить даже на продуктах, а обращаться с деньгами она просто не умела. «Деньги, — восклицала поэтесса, — как мелко — жалко — бесславно — суетно. Какая мелочь. Какая тщета».

После Октябрьской революции начали закрываться издательства и журналы, где раньше печаталась Цветаева, ее романтические любовные стихи перестали быть востребованными. Знакомые по поэтическому цеху подбрасывали Марине переводы и разную рутинную литературную работу, но к «скучным» занятиям и конторской службе у Марины была прямо-таки аллергия. Даже если она в силу обстоятельств бралась за нечто подобное, то вскоре либо сама бросала, либо работодатель отказывался от ее услуг. К суровой зиме 1919 года не было денег даже на дрова. Чтобы отопить дом, Марина разрубила лестницу на второй этаж квартиры, а сама забиралась туда по веревке.

В абсолютно депрессивном состоянии она приняла решение отдать дочерей в приют. Для этого необходимо было оформить документы, свидетельствующие о том, что девочки круглые сиротки и позаботиться о них некому. Дочерям она строго-настрого наказала не называть ее на людях мамой, а в приюте появлялась под видом их крестной, да и то крайне редко. В это время в ее дневнике появилась такая запись: «Меня презирают — (и вправе презирать) — все. Служащие за то, что не служу, писатели за то, что не печатаю, прислуги за то, что не барыня, барыни за то, что в мужицких сапогах».

Сестры мужа просили дать им разрешение забрать младшую девочку из приюта, но Марина в резкой форме отказала им — видимо, боялась осуждения со стороны знакомых.

В приюте для сирот детей явно недокармливали, да и должного ухода там не было. Первой сильно заболела старшая, Ариадна, и Цветаева, опасаясь страшного исхода, забрала ее домой. К младшей после этого она почти не наведывалась и о ее смерти от голода узнала случайно. На похороны дочки Цветаева не поехала, записав об этом в своем дневнике так: «Чудовищно? — Да, со стороны. Но Бог, видящий мое сердце, знает, что я не от равнодушия не поехала тогда в приют проститься с ней, а от того, что не могла».

Цветаева почти ничего, кроме сочинения стихов, не могла делать в этой жизни. «В воинах мне мешает война, — говорила поэтесса, — в моряках — море, в священниках — Бог, в любовниках — любовь». И только в стихах не было изъяна, лишь они были для нее абсолютной гармонией и смыслом существования.

Дальше была эмиграция, скитания, рождение сына и новые ураганные увлечения, послужившие искрой для написания проникновенных стихов. Затем возвращение в Россию. Нигде мятущаяся душа поэтессы не могла примирить суровый быт с возвышенными стремлениями. «Боюсь — всего, — написала Цветаева в минуты отчаяния в своем дневнике. — Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя, своей головы, если эта голова — так преданно мне служащая в тетради и так убивающая меня в жизни».

Разлад не только с миром, но и с самой собой неизбежно подводил поэтессу к трагической развязке: «Никто не видит — не знает, — что я год уже ищу глазами крюк <…> Я год примеряю смерть… Я не хочу умереть — я хочу не быть». 31 августа 1941 года в Елабуге Марина Цветаева все-таки нашла этот злосчастный крюк. Она повесилась на веревке, которую по злой иронии судьбы в ее дом принес Осип Мандельштам. К нему она тоже испытывала бурю чувств и, конечно же, написала об этом трогательные стихи.