Любовь великих. Истории знаменитых пар

Владимир Маяковский

Его называют голосом революции, поэтом-футуристом, чье творчество взорвало традиционное представление о стихе и слове. Родившийся в маленьком грузинском селе Багдади в 1893 году, этот мальчик привнес в русскую поэзию неистовый ритм нового времени. Маяковский не просто сочинял стихи, он конструировал язык будущего, ковал неологизмы и обжигал метафорами.

Его жизнь и творчество были безраздельно подчинены одной-единственной женщине — «музе русского авангарда» Лиле Брик. Она стала его вселенной, счастьем, болью и вдохновением. Практически вся лирика поэта — это один гигантский страстный монолог, обращенный к ней. В своих стихах он заявлял на весь мир: «Кроме любви твоей, мне нету моря».

К концу 1920-х годов талантливый бунтарь, обласканный государством, столкнулся с глухой стеной непонимания. Его благополучный мир стал рушиться под грузом творческого и душевного кризиса. 14 апреля 1930 года в знаменитой «комнате-лодочке» на Лубянке прозвучал выстрел, поставивший точку в жизни одного из величайших поэтов XX века.

…Странные картины Сальвадора Дали одних приводят в экстатический восторг, другие считают, что это вовсе не искусство, а болезненные галлюцинации одаренного плута-параноика. Но в любом случае нельзя не признать, что испанец обладал уникальной способностью обнаруживать в обыденных вещах абсолютно новое качество. «Предел тупости, — рассуждал он, — рисовать яблоко как оно есть. Нарисуй хотя бы червяка, истерзанного любовью, и пляшущую лангусту с кастаньетами, а над яблоком пускай запорхают слоны, и ты сам увидишь, что яблоко здесь лишнее».

Совершать такой головокружительный прыжок из реальности в мир воображения способны не только художники. На наших глазах вымыслы писателей-фантастов превращаются в самые привычные бытовые вещи, а парадоксальные мысли ученых о далеких галактиках — в реальные планы по созданию космических поселений.

Начало ХХ века ознаменовалось появлением взрывных идей, сопровождавшихся столь масштабными технологическими, политическими и социальными изменениями, что для их описания явно не хватало прежних понятийных выражений. Введение новшеств в лексику происходит постоянно — главным образом путем заимствования из иностранных языков тех слов, которые в родном не имеют аналогов. Слова, пришедшие из английского языка, называют англицизмами, а из французского — галлицизмами. Так, Пушкин в романе «Евгений Онегин» использовал множество галлицизмов, которые обогатили родной язык и теперь широко используются в обиходе:

Сегодня молодежь для упрощения общения все чаще использует англицизмы, но жизнь покажет, останутся ли в наследство нашим правнукам современные популярные словечки: «хайп», «треш», «абьюз», «лайкать»…

В ХХ веке бесспорным чемпионом по изобретению совершенно новых слов считался блестящий русский поэт Владимир Маяковский. Он утверждал, что страна, которая предложила миру радикально новый грандиозный социальный проект, должна изобрести и собственные слова для его продвижения:

В пределах одной поэмы Маяковский мог использовать до ста новых конструкций привычных слов и применять выражения, которых до него просто не существовало. Это был настоящий революционный бунт русского слова. Например, «отсутствие птиц» он коротко называл «бесптичьем», а свои эмоции выражал экспансивным словом «изласкать». Долгое время мы с легкой руки поэта жизнерадостно называли свои паспорта «молоткастыми и серпастыми» — словами, будто вырубленными из камня.

Богатый на формообразования русский язык стал для беспредельно свободного в своем творчестве поэта инструментом для изобретения новых слов и понятий. Ни один другой язык не имеет такого количества средств выразительности и возможностей словоизменений. Одних только суффиксов, с помощью которых можно более точно и эмоционально выразить свою мысль, в русском языке около пятисот. Почти каждое слово имеет от трех до десяти синонимов, а слово «идти», например, может применяться почти в сорока различных значениях.

Подобно «антенным» усам Сальвадора Дали, ставшим неким символом сюрреализма, графичное изображение лица Маяковского считается эмблемой новаторов русского языка.

Сама фамилия Маяковский очень запоминающаяся и символичная: маяк олицетворяет сияющий свет, который влечет к себе и спасает заблудших в безбрежном море. Имя Владимир, данное будущему поэту, словно специально подобрано для усиления эффекта от фамилии: оно происходит из старославянского языка и имеет грандиозный смысл — «владеющий миром». Если верить знамениям, то активный смышленый мальчик из села Багдади в эпоху потребности в лидерах просто обязан был стать незаурядной личностью. Как позже напишет Борис Пастернак, «он с детства был избалован будущим, которое далось ему довольно рано и, видимо, без большого труда» [74].

Незаурядный ум Маяковского, выросшего в небольшом грузинском селе, не был отягощен излишними учеными знаниями, зато будущий поэт впитал казацкое свободолюбие кубанских и запорожских дедов, а Грузию считал не просто местом рождения, а своей ментальной малой родиной. «Я — дедом казак, — говорил он о себе, — другим — сечевик, а по рождению — грузин».

Любому природному алмазу нужна правильная обработка — только тогда яркий блеск бриллианта сможет вырваться наружу. Виртуозным огранщиком для талантливого, но не слишком образованного Маяковского стала умная, просвещенная женщина Лиля Брик — правда, вместе с поэтическим сиянием на сердце поэта остались кровавые любовные зарубины.

«У любви твоей и плачем не вымолишь отдых», — в порыве отчаяния писал ей поэт. И снова: «Я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая. Все равно люблю».

Громогласного молодого поэта огромного роста, щеголявшего в желтой рубахе футуристов и сочинявшего странные стихи, привела в известный всему Петербургу столичный салон Лили и Осипа Бриков девушка по имени Эльза. Ей очень хотелось показать экстравагантной хозяйке вечера, которая приходилась ей старшей сестрой, что и у нее есть невероятно талантливый поклонник. Милейшую доброжелательную Эльзу, воспитанную в высококультурной начитанной еврейской семье, несколько смущали причудливый неряшливый внешний вид ее спутника и его развязные манеры. Но она знала, что в салоне ее знаменитой сестры смогут оценить истинную одаренность молодого человека, не слишком обращая внимание на его яростное увлечение эпатажными идеями футуристов.

Лозунгами футуристов были не просто декларации о продвижениях новых поэтических форм, а требования радикально расправиться со всеми признанными авторитетами литературы и свергнуть с пьедесталов классиков прошлого мира. В манифесте, которому футуристы присвоили красноречивое название «Пощечина общественному вкусу», молодые поэты самоуверенно провозглашали: «Только мы — лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве. Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности» [78].

В соответствии со своим радикальным манифестом сторонники нового искусства старались и выглядеть максимально эпатажно. В газете того времени об этой развеселой компании, фланирующей пестрой гурьбой по центральным улицам, появилась такая заметка: «У футуристов лица самых обыкновенных вырожденцев, и клейма на лицах заимствованы у типов уголовных». Друзья стремились максимально шокировать достопочтенную буржуазную публику, для этого они не только шили себе экзотическую одежду, но и разрисовывали лица изображениями собак, петухов и каббалистическими символами, надевали на голову основательно измятые цилиндры, а в петлицы пиджаков вместо цветка вставляли редиски.

Молодой поэт Владимир Маяковский особенно громко выкрикивал басом строки из манифеста. Высокий, в ярко-желтой рубахе, сшитой матерью «из трех аршин заката», он выделялся даже среди мятежных товарищей. Особую популярность ему придавало и то обстоятельство, что к своим двадцати двум годам он уже успел побывать в тюрьме за революционную деятельность.

Еще в гимназии Владимир начал публиковать радикально-революционные заметки в студенческом журнале «Порыв». Идейного парнишку с оригинальным литературным языком заметили партийные руководители и, когда ему было всего 15 лет, официально приняли его в ряды РСДРП(б). Вскоре обнаружился его ораторский дар, и партийцы направили молодого эмоционально заряженного агитатора выступать на митингах. Но уже через месяц карьера революционного провозвестника прервалась, его арестовали с предъявлением крайне серьезной статьи — за хранение оружия. Это был уже третий его арест, связанный с дерзким побегом заключенных из московской женской каторжной тюрьмы. По счастливой случайности в полиции работал давний друг отца, и, видимо, именно он посодействовал, чтобы длительную каторгу заменили тюрьмой.

В мрачной «Бутырке» молодой революционер провел одиннадцать месяцев, из них последние полгода — в одиночной камере. Тюрьма в то время была настоящим университетом для рабоче-крестьянского движения: там пытливый бунтарь узнал о работах Маркса и Ленина, в это же время появились его первые неловкие подражательные стихи. Позже, вспоминая банальные стихотворные опыты типа «В золото, в пурпур леса одевались, солнце играло на главах церквей», Маяковский радовался, что при выходе из тюрьмы охранник отобрал его тетрадку. Слава богу, считал он, что не опубликовали эту заурядную ерунду, а то стыдно было бы.

Детство, проведенное в далеком селе, дружба с отвязными футуристами и суровый тюремный опыт не могли способствовать появлению у грубоватого парня деликатных манер в отношении женщин. Одна из его многочисленных девушек той поры оставила такие воспоминания о нем: «Ухаживал он за всеми, но всегда с небрежностью, как бы считая их существами низшего порядка. Он разговаривал с ними о пустяках, приглашал их кататься и тут же забывал о них» [8].

Любвеобильный Владимир настойчиво приглашал очаровавшую его Эльзу на свидание, но потом сам не явился на него. Романтичная девушка не обиделась на такое пренебрежение — для нее важнее девичьего самолюбия было слышать непривычные звучные строки его удивительных стихов. Ее творческая сущность восторгалась способностью нерадивого кавалера увидеть в нелепой желтой рубахе «три аршина заката», чуткое ухо будущей всемирно известной писательницы уловило лингвистический изящный талант за молодецкой удалью его слов, пригнанных друг к другу, словно кирпичи крепкой конструкции:

Скромной Эльзе всегда хотелось хоть в чем-то походить на свою блистательную старшую сестру Лилю, славящуюся особой восприимчивостью к обнаружению в огромной массе графоманов по-настоящему одаренных поэтов.

Представление Владимира Маяковского в поэтическом салоне Бриков, по мнению Эльзы, могло стать ее беспрецедентным триумфом и наконец обратить на себя внимание богемной петербургской публики и главное — ее незаурядной сестры.

Когда Владимир в своей театральной манере стал читать «Облако в штанах», затаившая дыхание Эльза с радостью заметила в глазах сестры знакомый ей огонек истинного интереса. Оригинальные рифмы стихов сначала удивили Лилю, приковав ее внимание к высокому эмоциональному поэту, а когда она услышала необычные экспансивные сочетания слов «окровавленный сердца лоскут» и «женщины, истрепанные как пословица», то ее черные как смоль глаза зажглись особым блеском: она застыла и стала неотрывно следить за каждым движением потрясающе одаренного стихотворца. Нестандартные емкие метафоры, удачно использованные словообразования поразили ее изысканный вкус: Лиля как никто умела ценить в поэзии новизну и неординарный подход.

Распаленный чтением, Владимир сквозь толпу заметил в обворожительных глазах хозяйки вечера искренний интерес к своим стихам; теперь он неотрывно стал смотреть только в сторону Лили и с особым чувством нежно произнес обращенные будто только к ней слова: «Хотите — буду безукоризненно нежный, не мужчина, а — облако в штанах!» Эти трепетные строки впечатлили не только поэтический слух Лили, но и попали в самое уязвимое место ее сердца. В мужчине эту пылкую женщину всегда возбуждал прежде всего талант — это качество для нее было гораздо значимее, чем эффектная внешность, удачное положение в обществе или изящные ухаживания кавалера.

Увлеченный чарами хозяйки, поэт, казалось, совсем позабыл, что пришел в салон Лили с ее родной сестрой и что эти стихи посвящал другой своей возлюбленной из Одессы — Марии Денисовой. После того как Маяковский взволнованно произнес заключительные строки поэмы:

он, не обращая ни на кого внимания, решительно подошел к Лиле и, прямо глядя ей в глаза, спросил: «Можно, я эти стихи посвящу вам?» Увидев в ответ лукавую полуулыбку, он на потрепанной обложке школьной тетради, в которой была записана поэма, размашистым почерком написал: «Тебе, Лиля». Отныне все стихи он посвящал только этой женщине.

Муж хозяйки вечера удивительно спокойно наблюдал за пламенными взглядами юного поэта, обращенными на взволнованную пылкими стихами Лилю. Осипа Брика гораздо больше возможных амуров жены заинтересовал поэтический талант молодого человека, и он тут же стал прикидывать, каким образом можно напечатать его стихи.

Сдержанный, невозмутимый Осип был литературным критиком. Он происходил из состоятельной семьи ювелиров, но при этом искренне разделял революционные взгляды своих разночинных друзей и самым активным образом помогал молодым поэтам публиковать опусы в столичных журналах.

Все знали, что отношения с женой у него были теплые, но весьма своеобразные: Лиля не просто преданно любила его как мужа — он представлял для нее абсолютно необходимую основу существования. Со временем близость в этой паре переродилась в прочную душевную и интеллектуальную дружбу. У Осипа любовь вообще не была напрямую связана с эротикой и сексуальным аспектом супружества. Между ним и женой существовали особые платонические, «кружевные» отношения с огромным количеством взаимопроникающих «нитей» — начиная от книг, которые они вместе читали, и заканчивая общей историей еврейских предков. «Нити» эти бережно плелись годами и со временем стали крепки, как толстый морской канат.

Делая предложение юной возлюбленной, честный Осип так образно сообщил ей о своих взглядах на семейную жизнь: «У нас с тобой будет любовь в стиле Чернышевского». Увлекавшаяся революционной литературой Лилечка представила себя Верой Павловной, а жениха — Рахметовым: формула любви этой прогрессивной пары состояла прежде всего в духовном взаимопонимании и дружеской поддержке друг друга. Нельзя сказать, чтобы девушке с сильной половой конституцией нравился платонический тип любовных отношений, но дело было не только в убеждениях жениха. Хорошо знавший его Виктор Ардов так характеризовал кажущееся равнодушие Осипа: «Брик отличался, я бы сказал, гипертрофией логики в ущерб эмоциональной стороне нормальной человеческой личности… Цинизма не было с его стороны. Это иногда встречающееся равнодушие такого типа — эмоциональное» [43].

Проблемы с повышенной страстностью жены и почти полной холодностью мужа со временем привели к взаимному пониманию, что их высокие духовные отношения не должны омрачаться недовольством друг другом хоть в чем-то. Поэтому супруги уладили дело таким образом: моногамность больше не считалась в их браке обязательным условием, Ося объяснял романы жены исключительно ее «повышенным сексуальным любопытством», а вовсе не распущенностью. В своих мемуарах Лиля записала об этом: «Наша с Осей физическая любовь (так это принято называть) подошла к концу. Мы слишком сильно и глубоко любили друг друга, чтобы обращать на это внимание. И мы перестали физически жить друг с другом. Это получилось само собою» [15].

Свободные отношения в браке считались в богемной среде делом вполне допустимым и соответствовали правилам новой этики. Поэты отвергали старые рифмы, художники — классические формы произведений, а революционно настроенные массы — пуританскую буржуазную мораль, в которой непременным условием союза являлась супружеская верность. Лиля с ранней молодости была девушкой весьма свободных взглядов, она прислушивалась прежде всего к своим ощущениям и позволяла себе пренебрегать принятыми для женщин ее круга стандартами поведения. «Лучше всего знакомиться в постели», — с вызовом отвечала она на предложение мужчины узнать друг друга. Для поддержания своей энергетики она должна была постоянно находиться в состоянии влюбленности, ей нужно было не только получать любовь, но и щедро дарить ее своим избранникам.

В конце жизни Лиля Брик вполне искренне говорила: «Я всю жизнь любила одного: одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю». И это было не лукавой фигурой речи избалованной вседозволенностью дамочки, а чистой правдой любящей женщины. Лиля действительно самоотверженно любила каждого из этих мужчин.

Еще в юности у нее было несколько удачных и не очень опытов общения с противоположным полом. Художник-студент, которому особенно удавались наброски с обнаженной миниатюрной очаровательной нимфеткой Лилечкой. Затем учитель словесности, в перерывах между поцелуями писавший сочинения за свою прелестную ученицу. Был и неприятный семейный инцидент с родным дядей, который без памяти влюбился в повзрослевшую племянницу и даже сделал ей предложение. Родители Лили рассорились с родственником и от греха подальше срочно отправили юную соблазнительницу к бабушке в Катовице.

Лилечке необходимо было постоянно находиться в атмосфере трепетного любовного облака. Одно из них оказалось грозовым и нанесло непоправимый ущерб ее здоровью. Лилю привлек учитель музыки Крейн, лихо критиковавший классиков: «Бетховен отвратителен, Чайковский вульгарен, а Шуберту следовало бы провести жизнь в пивной». После короткого, невпечатляющего секса с низвергателем авторитетов Лиля забеременела, но по настойчивой инициативе матери сделала аборт; в результате жестокой операции она на всю жизнь осталась бездетной.

Когда в популярном столичном литературном салоне четы Бриков появился неизвестный странно одетый двадцатидвухлетний провинциальный поэт с репутацией грубияна и бунтаря, мало кто мог себе представить, что за внешней брутальностью, под эпатажной желтой рубахой спрятано трепетное сердце и душа, сотканная из детских обид и комплексов. Молодой человек отчаянно нуждался в том, чтобы кто-то поддержал его в желании стать знаменитым и явился эмоциональным стимулом на этом сложном пути. Лиля как раз оказалась такой ласковой кошечкой с острыми коготками: она одновременно способна была быть преданной, заботливой музой и строгой мамой, поучающей и понуждающей к труду. «Он был счастлив, — вспоминала Лиля, — когда я говорила, что ничего в искусстве не может быть лучше, что это гениально, бессмертно и что такого поэта мир не знал». Но в другое время она решительно прогоняла его со словами: «Не приходи, пока не напишешь что-нибудь талантливое!»

Лиля была влюблена прежде всего в стихи Маяковского, поэтому свои женские чары использовала главным образом для мотивации его поэтического таланта и придания внешнему облику достойного столичного сочинителя лоска.

«Маяковский в это время был одержим Лилей, — описывает их отношения Алиса Ганиева, автор книги о Брик, — женщиной из другого круга: богатой, элегантной, эксцентричной, начитанной, очень модной, скептичной, столичной, знающей несколько языков, объездившей пол-Европы, не очень ему понятной. К тому же он чувствовал, что Лиля, хотя и влюблена в его стихи, не падает в обморок от его красоты, не сохнет по нему, как юная Эльза, как толпы других поклонниц. Она сняла с него желтую кофту, заказала ему новую одежду, галстук, английское пальто, заставила постричься и повела к дантисту — все зубы у него были гнилые» [35].

Вся литературная Москва зло судачила о том, что у Бриков поселился молодой поэт, с которым Лилю связывают самые близкие отношения. Пикантность ситуации заключалась в том, что совместное проживание с любовником предложил ее муж Осип.

Описывая Лилю Брик, большинство авторов делают акцент на тех ситуациях, когда Лиля стала активно пользоваться возможностями и деньгами Маяковского, но мало кто рассказывает о том, что долгое время семья Бриков почти полностью содержала практически нищего поэта и деятельно помогала в его становлении и продвижении. Только спустя годы поэт начал зарабатывать приличные деньги, причем не столько на книгах, сколько на выступлениях, инициаторами которых тоже были Брики.

Осип вечерами читал вслух всякие умные книги и смог привнести некоторую образованность в невежественного постояльца. В воспоминаниях поэта Льва Кассиля Маяковский выглядит довольно безграмотным человеком: «Маяковский, видимо, почти не читал, по крайней мере толстых книг, не хватало терпения и усидчивости долистать до конца хоть один роман. Писал с миллионом орфографических ошибок. Не особенно интересовался музеями или историческими достопримечательностями — предпочитал бильярд, карты, рулетку и прочие азартные игры. Надиктовывать на почтамте телеграммы любил больше, чем писать письма. Вообще был человеком устной, а не письменной культуры, сочинял всегда на ходу. Искусство, наука и техника вне человека его мало интересовали» [48].

Некоторые исследователи утверждают, что у поэта была врожденная дислексия — затруднения при овладении навыками чтения, — именно это и явилось причиной чудовищных ошибок, от которых Маяковский так и не смог избавиться.

Едкая поэтесса Ахматова как-то сказала, что он впервые прочитал «Преступление и наказание» Достоевского в тридцать семь лет и это плохо для него кончилось.

Для большинства людей, наблюдавших со стороны за жизнью необычной троицы — Маяковского и четы Бриков, — общение мужа и любовника выглядело более чем странным, сама же Лиля так описывает развитие отношений мужчин между собой: «Два с половиной года у меня не было спокойной минуты — буквально. Я сразу поняла, что Володя гениальный поэт, но он мне не нравился. Я не любила звонких людей — внешне звонких. Мне не нравилось, что он такого большого роста, что на него оборачиваются на улице, не нравилось, что он слушает собственный голос, не нравилось даже, что фамилия его — Маяковский — такая звучная и похожа на псевдоним, причем на пошлый псевдоним. Ося был небольшой, складный, внешне незаметный и ни к кому не требовательный, — только к себе… Ося сразу влюбился в Володю, а Володя в Осю тогда еще влюблен не был. Но уже через короткое время он понял, что такое Ося, до конца поверил ему, сразу стал до конца откровенен, несмотря на свою удивительную замкнутость. И это отношение осталось у него к Осе до смерти. Трудно, невозможно переоценить влияние Оси на Володю».

Что касается лирического настроя Лили по отношению к Маяковскому, то в нем она ценила главным образом поэтический талант, его мужские достоинства для нее были вторичны. Она скорее позволяла ему любить себя и всячески поддерживала его эмоциональные состояние увлеченности. Без ощущения влюбленности поэт просто не в состоянии был писать хорошие стихи. По мнению Лили, особенно удачные вещи у Володи получались в периоды любовных терзаний, поэтому, как только чувствовала, что его стихи становятся вялыми и теряют страстность, она искусно подбрасывала ему порцию небольших страданий.

«Все кончено, — жаловалась как-то Лиля сестре. — Ко всему привыкли — к любви, к искусству, к революции. Ничего не интересует. Привыкли друг к другу, к тому, что обуты-одеты, живем в тепле. Тонем в быту. Маяковский ничего настоящего уже не напишет».

В один из таких моментов сомнения в поэтическом потенциале Маяковского Лиля прогнала его и даже запретила звонить ей, пока он не напишет что-нибудь сто́ящее.

Поэт забрасывал любимую женщину сентиментальными записками такого типа: «Теперь я чувствую, что меня совсем отодрали от жизни, что больше ничего и никогда не будет. Жизни без тебя нет. Я сижу в кафе и реву. Надо мной смеются продавщицы».

На такого рода слезливые настроения ожидающая результата жесткая Лиля не реагировала. Своей сестре она говорила: «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи».

Через два месяца в квартире Бриков раздался телефонный звонок. «Я написал поэму», — вместо приветствия прозвучал в трубке знакомый голос. Так же без лишних слов Лиля притворно спокойно ответила: «Завтра я еду в Петербург, если хочешь, то с тобой». Сложно описать ее состояние — это было торжество свершившегося личного достижения и надежда на возврат ее любви к поэту. Как будто она выжила после страшной аварии и снова увидела солнце. Женские чувства в восприятии момента были вторичны, Лиля ощущала себя сотворцом того, что написал поэт. Пусть через другого человека, но эта поэма во многом была создана ею.

В предвкушении встречи с возрожденным ею поэтом Лиля стояла на перроне вокзала возле своего вагона. Но Владимира не было. В самый последний момент перед отправлением она села в поезд и, входя в купе, увидела сияющего Маяковского. Они молча обнялись, и Володя, понимая, чего от него ждет любимая женщина, начал читать свою новую поэму:

Для объяснений в любви этой паре не нужны были поцелуи и объятья — самые сильные эмоции вызывали слова талантливых стихов, идущие, казалось, из самой души поэта. Лиля, как тонкий камертон, принимала прямо в сердце каждое произнесенное им слово:

Вместе со строками стихов перед глазами Лили, как кадры кинопленки, проплывали эмоциональные моменты их жизни:

В поэме в концентрированном виде, доступном только мастерскому перу Маяковского, прозвучала и основная причина, по которой влюбленные растеряли свои чувства:

Слушая талантливые рифмы, Лиля вновь с любовью и восторгом смотрела на своего поэта. То, на что раньше у Маяковского ушло бы минимум полгода, он написал всего за два месяца вынужденного отшельничества. Желание увидеть и вновь покорить любимую женщину сотворило настоящее чудо, поэма «Про это» возродила к жизни проникновенно-лирический дар поэта. Люди, близко знавшие Маяковского, прочитав его новое произведение, говорили: «Маяк — большой ребенок; если любит, то до щенячьего визга».

Почти все произведения Маяковского посвящены одной женщине — его музе, любимой Лиле. Многие дамы мечтают заполучить флакончик «с секретным любовным эликсиром» холодной искусительницы. Для самой же Лили никакой загадки не было: «Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают. И разрешить ему то, что не разрешают дома. Например, курить или ездить, куда вздумается. Ну, а остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье». Но это только внешняя и далеко не самая основная часть ее женского секрета.

Главную же разгадку нужно искать в письмах влюбленного Маяковского к Лиле: «У тебя не любовь ко мне, у тебя — вообще ко всему любовь. Занимаю в ней место и я (может быть, даже большое), но если я кончаюсь, то я вынимаюсь, как камень из речки, а твоя любовь опять всплывает над всем остальным».

Лиля всегда вела весьма насыщенный и активный образ жизни, и хотя мужчины занимали в нем очень значимое место, но все же не были единственным ее интересом. Она приходила в восторг от всего на свете: от хорошего стихотворения, луча утреннего солнца или чашечки ароматного кофе. Отношения с противоположным полом строились следующим образом: Лиля получала от мужчин азарт от наслаждения чувственностью, а сама делилась с ними излишками своей постоянно и отовсюду подпитываемой энергии. Среди ее поклонников не было ни одного заурядного мужчины: при всей своей сексуальности на первом месте для этой женщины всегда было интеллектуальное увлечение талантами и знаниями объекта вожделения. Как сказал один из ее любовников, «после сплетенья тел ей хотелось сплестись… языками».

В общепринятом смысле Лиля была далеко не красавицей, от одного взгляда на которую мужчины теряют голову. Ее женская привлекательность открывалась только при личном общении.

Это хорошо демонстрируют воспоминания Галины Катанян, от которой позже ушел муж — к Лиле Брик: «Первое впечатление — очень эксцентрична и в то же время очень “дама”, холеная, изысканная и — боже мой! — да она ведь некрасива! Слишком большая голова, сутулая спина и этот ужасный тик… Но уже через секунду я не помнила об этом. Она улыбнулась мне, и все лицо как бы вспыхнуло этой улыбкой, осветилось изнутри. Я увидела прелестный рот с крупными миндалевидными зубами, сияющие, теплые, ореховые глаза. Изящной формы руки, маленькие ножки. Вся какая-то золотистая и бело-розовая» [50].

Лицевой тик, о котором упомянула Катанян, появился у Лили еще в юности, когда она болезненно страдала от того, что парень по имени Осип не обращает на нее внимания. Только настойчивость и искренняя любовь Лили преодолели безразличие молодого человека, и она смогла на всю жизнь привязать к себе своего ненаглядного Осю. «Я любила, люблю и буду любить Осю больше, чем брата, больше, чем мужа, больше, чем сына, — писала она. — Про такую любовь я не читала ни в каких стихах, ни в какой литературе. Я люблю его с детства. Он неотделим от меня». В их союзе было предельное понимание того, что при любых превратностях судьбы неизменным будет только одно: они всегда должны быть вместе.

«Я рассказала ему все, — вспоминает она момент, когда в ее жизни появился Маяковский, — и сказала, что немедленно уйду от Володи, если ему, Осе, это тяжело. Ося был очень серьезен и ответил мне, что “уйти от Володи нельзя, но только об одном прошу тебя — давай никогда не расстанемся”. Я ответила, что этого у меня и в мыслях не было. Так оно и случилось: мы всегда жили вместе с Осей. Я была Володиной женой, изменяла ему так же, как он изменял мне, тут мы с ним в расчете».

Лиля поразительно спокойно относилась к интрижкам поэта: ее заботила только его творческая преданность. Лишь однажды, когда Маяковский посвятил стихи другой женщине, Лиля не на шутку насторожилась. Болезненным ударом по ее женскому самолюбию стало известие, что поэт посвятил проникновенные лирические строки французской манекенщице русского происхождения Татьяне Яковлевой. Тонким чутьем опытной женщины Лиля поняла, что эти стихи написаны под воздействием сильных эмоций и она может сойти с победного пьедестала музы главного поэта страны. Здесь уж ей было не до рассуждений о высоких моральных принципах и границах нравственных норм, и творческая вдохновительница объявила беспощадную войну вероломной сопернице.

Татьяна Яковлева происходила из старинной дворянской семьи, и волею судьбы (а скорее, революции) девушку забросило в Париж. Именно таких утонченно-благородных русских женщин с безупречными манерами французские модельеры охотно приглашали участвовать в своих показах.

Стройная, элегантная славянская красавица не могла не привлечь к себе внимания чувствительного поэта, который осенью 1928 года оказался во Франции:

написал очарованный Татьяной поэт. Каждая строка этих лирических стихов была пронизана глубоким смыслом, однозначно говорящим о том, что Маяковский не на шутку увлекся Яковлевой. Для Лили, привыкшей к тому, что ни одна женщина не посягала на место творческой музы Маяковского, это был нестерпимый удар ниже пояса. В поведении Владимира она уловила перемены и поняла, что Татьяна не очередное мимолетное парижское увлечение. В подтверждение ее догадок вскоре выяснилось, что Маяковский сделал Яковлевой предложение.

Но шумный «красный поэт» не понравился родне Татьяны: разоренные дворянские родственники аристократки считали, что в их жилах течет неразбавленная простонародной голубая кровь, и хотя плачевное положение иммигрантов не давало большой надежды на солидную партию, они все же пытались уберечь свою родовитую красавицу от участи жены пролетарского поэта.

Однако Маяковский был тверд в своих намерениях:

В Москве Маяковский сразу стал оформлять необходимые документы, чтобы вскоре вернуться к Татьяне и официально оформить с ней отношения. Поговаривали, что Лиля, узнав о намерениях Владимира, подключила свои связи в органах власти, чтобы максимально затянуть получение визы новоиспеченного жениха.

За время долгого отсутствия Маяковского у Яковлевой появился высокородный поклонник — французский дипломат Бертран дю Плесси, получивший назначение торговым атташе в Варшаву. Эльза, к этому времени вышедшая замуж за французского офицера и жившая в Париже, срочно сообщила об этом сестре в Москву. Во время ужина в кругу приятелей Лиля как бы между прочим стала читать письмо Эльзы, где среди новостей из жизни парижских знакомцев было короткое известие о том, что Татьяна Яковлева выходит замуж. Дочитав последнюю фразу, Лиля бросила мимолетный взгляд на Маяковского, чтобы оценить, насколько разыгранный ею спектакль попал в цель. Эффект превзошел все ожидания: побелевшее лицо поэта будто окаменело, он был не в состоянии произнести ни одного слова. Лиля даже слегка испугалась, увидев столь мощную реакцию, но на войне как на войне: она не могла допустить, чтобы Владимир, в которого было вложено столько сил и времени, так легко достался другой женщине. Вместе с ним она потеряла бы главное достижение своей жизни — созданного ею талантливого поэта.

Лиле вспомнились утомительные поездки в Питер с целью пристроить в издательства его первые книги, бессонные ночи в РОСТе, когда они вручную расписывали плакаты, и то, как она с Владимиром и Осей бегала по холодному городу, развешивая самодельные афиши о его выступлениях.

Ко всему прочему у Лили были и меркантильные соображения: слишком долго она шла к тому приятному образу жизни, который наконец смог ей обеспечить успешный и знаменитый Маяковский. При всей революционности своих взглядов по своей сути она была дамой высшего света, обожающей красивую одежду и купе первого класса. О себе она говорила так: «Душа у меня революционная, а тело какое-то буржуазное».

Татьяна Яковлева была не единственной женщиной, заставившей Лилю поволноваться о своем первенстве в жизни поэта. В 1926 году Маяковский ездил в Америку и там за три месяца пребывания успел влюбить в себя милую девушку Элли Джонсон. Она настолько увлеклась поэтом, что без всяких обещаний с его стороны родила от него дочь. Нельзя сказать, что Маяковский испытывал к искренне влюбленной в него девушке жгучие чувства, однако рождение ребенка накладывало на него определенные обязательства, и он хотел вернуться в Америку и забрать с собой Элли с дочерью. Но… Сначала у поэта возникли объективные причины задержаться в России (необходимо было уладить дела с издательствами), а затем вклинилось и главное субъективное обстоятельство — его Лилечка. Все планы Маяковского рушились, как только он представлял, что не сможет больше жить рядом с ней, видеть ее смоляные глаза, читать ей стихи. С этого мчащегося на всех парах локомотива эмоций, которые в нем вызывала Лиля, у поэта не было ни возможности, ни желания спрыгнуть:

Что касается Лили, то со временем в ее чувствах к Маяковскому стали проступать нотки усталости и разочарования. Все чаще, сидя на дорогом диване, Лиля с ностальгией вспоминала далекие голодные годы, когда они ютились в промерзшей маленькой комнатке, но при этом на душе было так радостно!

Дома не только собаку, но и поэта Лиля ласково звала Щеник — очень уж они были похожи в своей преданности и наивности.

В голодном 1920 году Маяковский рядом с дачей в Пушкино встретил грязного, бездомного, беспородного щенка. При всей своей патологической брезгливости поэт не смог пройти мимо, и вскоре они с Лилей отмывали беднягу в тазу от грязи и блох. Назвали найденыша незатейливо — Щеник. Преданный и ласковый малыш сразу же стал всеобщим любимцем семьи. Когда Маяковский в разлуке с Лилей пытался выразить свое состояние, то писал: «Если рассматривать меня как твоего щененка, то скажу тебе прямо — я тебе не завидую, щененок у тебя неважный: ребро наружу, шерсть, разумеется, клочьями, а около красного глаза, специально, чтоб смахивать слезу, длинное облезшее ухо. Естествоиспытатели утверждают, что щененки всегда становятся такими, если их отдавать в чужие нелюбящие руки».

В те годы Маяковский как-то на рынке купил две морковки и дрова, чтобы порадовать и обогреть свою любимую Лилечку:

Завоевав желаемую славу, Маяковский практически перестал писать такие душевные стихи, свой талант он стал растрачивать на рекламные лозунги типа «Нигде кроме, как в Моссельпроме» или «Воды не бойся, ежедневно мойся». Дело, безусловно, полезное для становления советского быта и торговли, но имеющее мало отношения к творчеству. Любимыми занятиями некогда одержимого стихами поэта стали выпивка, игра в карты и бильярд. Дурманящие эмоции, которые давали ему эти увлечения, были жалким, поверхностным суррогатом творческого восторга.

«С Маяковским страшно было играть в карты, — вспоминал его партнер по играм поэт Николай Асеев. — Дело в том, что он не представлял себе возможности проигрыша как естественного, равного возможности выигрыша, результата игры. Нет, проигрыш он воспринимал как личную обиду, как нечто непоправимое» [91].

Так же бурно и тяжело Маяковский отреагировал на то, что на его юбилейную выставку пришло гораздо меньше людей, чем он рассчитывал. Любые жизненные проблемы избалованный славой поэт стал воспринимать как проигрыш в жизни и вселенскую катастрофу. «Всегдашние разговоры Маяковского о самоубийстве! — вспоминала Лиля. — Это был террор. В 16-м году рано утром меня разбудил телефонный звонок. Глухой, тихий голос Маяковского: “Я стреляюсь. Прощай, Лилик”. Я крикнула: “Подожди меня!” — что-то накинула поверх халата, скатилась с лестницы, умоляла, гнала, била извозчика кулаками в спину. Маяковский открыл мне дверь. В комнате на столе лежал пистолет. Он сказал: “Стрелялся, осечка, второй раз не решился, ждал тебя…” Мысль о самоубийстве была хронической болезнью Маяковского, и, как каждая хроническая болезнь, она обострялась при неблагоприятных условиях».

…14 апреля 1930 года Лили не было в Москве, а пистолет не дал осечку.

Провожали Маяковского сто пятьдесят тысяч человек — для этого перекрыли улицы Арбата, наполнявшиеся, словно после паводка, все новыми людьми. В какой-то момент милиции стало сложно сдерживать поток скорбящих, желающих проститься с поэтом. Писатели Ильф и Петров были на похоронах и позже написали об этом дне в набросках к роману «Великий комбинатор»: «Остап на похоронах Маяковского. Начальник милиции, извиняясь за беспорядок:

— Не имел опыта в похоронах поэтов. Когда другой такой умрет, тогда буду знать, как хоронить.

И одного только не знал начальник милиции, что такой поэт бывает раз в столетье» [56].

В своей предсмертной записке Маяковский упомянул всех своих близких людей, но Лиля и здесь занимала особое место:

В записке упоминалась еще одна женщина — Вероника Полонская. Считается, что она была его последней любовью, но вернее будет сказать — последним увлечением. Масштаб ее личности ни в коей мере не соответствовал Маяковскому, но поэт ухватился за эту девушку, которая была почти на двадцать лет моложе его, как за соломинку в создании своей собственной семьи. Многие жалели милую Веронику: мол, она так нелепо лишилась завидного жениха, — а вот циничная и умная актриса Фаина Раневская видела самую суть отношений девушки и поэта: «Сплетен было так много в то время, потом читала ее воспоминания и просила ее не показываться у меня, хотя бы год — она славная, только славная, как Натали (жена Пушкина), непонимающая, кто рядом… Чем чаще вижусь с Норочкой Полонской, тем больше и больше мне жаль Маяковского» [80].

Лиля Брик так и осталась единственной женщиной в жизни поэта, способной чувственной энергией извлекать с самого дна его творческий потенциал.

Она пережила Маяковского почти на пятьдесят лет, и во многом благодаря ее усилиям сохранилось его поэтическое наследие.

В пожилом возрасте Лиля сломала шейку бедра — в 70-е годы ХХ века это было равносильно приговору быть навсегда прикованной к постели. Для «царицы авангардистских салонов», даже если ей под девяносто лет, эта перспектива казалась невыносимой. Она выпила большое количество снотворного и написала завещание: «Пепел мой прошу не хранить, а развеять где-нибудь по полю».

По необъятному звенигородскому полю близ деревушки Бушарино был развеян прах Лили Брик. Ветер подхватил вместе с пеплом правду и мифы об этой удивительной женщине. На том месте поставили большой валун, на котором неровно выбита надпись: «Л.Ю.Б.» (Лиля Юрьевна Брик).

Именно эти буквы были вырезаны у Маяковского на кольце, которое он носил всю свою жизнь. Если читать их по кругу, то получается бесконечное «ЛЮБЛЮ…».