Любовь великих. Истории знаменитых пар

Анна Ахматова

Ее называют королевой Серебряного века, а аристократическая внешность, знаменитый профиль, шаль и челка стали символом эпохи модерна. Анна Ахматова родилась в солнечной Одессе в 1889 году в семье морского офицера. Поэтесса Анна Горенко еще в юности взяла себе звучный псевдоним — Ахматова.

Ее личная жизнь была полна страстей и драм, но всегда окутана тайной, которую она ревностно оберегала, нередко создавая свои собственные сюжеты.

«Я сама не из таких, — писала она в своих стихах, — кто чужим подвластен чарам, я сама… Но, впрочем, даром тайн не выдаю своих».

Одна из самых романтических страниц ее биографии связана с Парижем 1910 года. Во время свадебного путешествия с Николаем Гумилевым она встретила тогда еще никому не известного художника Амедео Модильяни. Под его рукой родился удивительно лаконичный рисунок: всего одной четкой линии хватило художнику-гению, чтобы запечатлеть другого гения — поэтессу Анну Ахматову.

Ее жизнь, протянувшаяся сквозь войны, революции и потери, завершилась в 1966 году на подмосковной даче. Символично, что именно в этом году она во второй раз была номинирована на Нобелевскую премию по литературе.

…Проникновенные стихи Марины Цветаевой удивительным образом подходят к любой жизненной ситуации. Одни помогают наполняться нежными чувствами после первого невинного свидания юной девушке, другие же часто служат оправданием для глубоко порочных поступков прожженных циников. В силу множественности смыслов ее трехмерную поэзию охотно интерпретируют режиссеры. В этом поэтическом материале они могут выражать свое собственное отношение к жизни, каких бы подчас противоположных взглядов на жизнь ни придерживались.

Один из таких спектаклей под названием «Возлюбленные Марины» недавно поставили в легендарном питерском кабаре «Бродячая собака», которое находится на площади Искусств, буквально в двух шагах от Невского проспекта.

Если вы спуститесь в этот знаменитый подвальчик и сядете за столик № 13, расположенный чуть правее сцены, то откажетесь ровно на том же месте, где когда-то любила сидеть Анна Ахматова. А еще в этом кабаре вам могут рассказать об удивительной поэтической перекличке знаменитых творцов. Когда-то Анна Ахматова в момент грусти посвятила своему мужу, Николаю Гумилеву, строки: «Там шесть приборов стоят на столе, и один только пуст…» Позже Арсений Тарковский, отец знаменитого режиссера, прочел Цветаевой свое стихотворение, навеянное ахматовским текстом:

Стол накрыт на шестерых,

Розы да хрусталь,

А среди гостей моих

Горе и печаль… [98]

Спустя четыре десятка лет в «Огоньке» был напечатан ответ Марины. Как считают многие, это было последнее стихотворение в ее жизни:

Все повторяю первый стих

И все переправляю слово:

— «Я стол накрыл на шестерых…»

Ты одного забыл — седьмого.

Недавно я узнала одно смешное слово: прошлонавты. Так называют людей, которые путешествуют в прошлое. Я предлагаю нам побыть прошлонавтами и отправиться в кабаре «Бродячая собака», в год, скажем, 1912-й. Точнее, в ночь с 1911 на 1912 год. Собравшаяся богемная публика тогда праздновала не только наступление Нового года, но и открытие этого знаменитого кафе. Один из посетителей оставил воспоминания об этом событии: «Когда уже был поднят не один тост и температура в зале в связи с этим также поднялась, неожиданно возле аналоя появилась фигура Алексея Толстого… В шубе нараспашку, в цилиндре, с трубкой во рту он весело оглядывал зрителей, оживленно его приветствующих» [99].

Анна Ахматова в черном, сильно обтягивающем ее стройное тело шелковом платье, украшенном камеей — символом утонченности, устроилась на пестром турецком диванчике рядом с камином. Она томно потягивала красное вино и постоянно заказывала крепкий кофе. Сквозь кольца дыма, который медленно струился из ее черной изящной трубки, Анна вдруг увидела, как в помещение вошла вызывающе красивая девушка. Она манерным движением сняла с руки белую перчатку и с вызовом подбросила ее. Перчатка зацепилась за люстру и, к слову сказать, так и осталась там висеть вплоть до закрытия кафе в 1915 году. Муж Ахматовой, уже известный в ту пору поэт, не смог оставить без внимания эффектное появление красавицы. Он подошел к ней и предложил свои услуги по выбору напитка.

Возле входа на огромном барабане в смешном костюме гладиатора пристроился высоченный юноша с выразительным лицом. Это был набирающий популярность молодой эпатажный поэт Владимир Маяковский. Недалеко от него шумная толпа экстравагантно одетых девушек щебетала возле своего кумира — поэта Игоря Северянина, который, по обыкновению, флиртовал с ними. Он был, как всегда, в своем поношенном черном сюртуке, но сегодня на нем красовался новый цилиндр.

К Ахматовой подошла изящная женщина с кукольно-фарфоровым личиком и, слегка поведя взглядом в сторону Гумилева и его новой знакомой, тихо нараспев произнесла: «Это актриса. Ольга Высоцкая. А я — Ольга Глебова-Судейкина».

На сцену уже выходил прибывший из Киева популярный шансонье Вертинский, и женщинам пришлось на время прервать разговор. Кабаре с этой ночи стало основным местом встреч бродячей публики богемного Петербурга, оно заимело даже собственный гимн:

Во втором дворе подвал,

В нем — приют собачий.

Каждый, кто сюда попал, —

Просто пес бродячий.

Но в том гордость, но в том честь,

Чтобы в тот подвал залезть!

Гав! [55]

Посетителю «Бродячей собаки» сначала нужно было спуститься по узкой лестнице в подвальное помещение, над входной дверью которого висели красный фонарь и вывеска с изображением собаки, положившей лапу на античную маску. При входе гость должен был стукнуть в барабан — тот самый, который облюбовал Маяковский в новогоднюю ночь, — и обязательно отметиться в «Свиной книге». Кто-то просто расписывался, а некоторые оставляли там четверостишье, шарж, рисунок и даже нотные знаки. К сожалению, эта уникальная книжица в переплете из свиной кожи со временем куда-то пропала, а с ней и бесценные записи, сделанные практически всеми известными людьми Серебряного века.

Поэт Гумилев в 1912 году начал издавать журнал «Черное и белое» и в первом же номере поместил пространную статью о «Бродячей собаке». Вот интересные подробности, по которым можно восстановить атмосферу этого своеобразного места: «Проголодавшись (подобно бродячему псу), он [посетитель] устремляется в буфет, где за ничтожную сумму получает всякую снедь и питье и, сам сварив себе сосиски на плите, находящейся тут же под рукою, усевшись на плетеную табуретку, за маленький столик, временно отдыхает, слушая оратора с трибуны, находящейся под сводом…» [38]

Почти каждую ночь здесь собирались «свои», чтобы читать стихи, спорить, смотреть спектакли «интимного театра» и слушать лекции. Подвал без окон с низким сводчатым потолком пропитался запахом винных паров, сохранившимся от ранее располагавшегося здесь винного склада. Эти пары́ смешивались с густым сигаретным дымом бесконечно куривших посетителей. К утру в плохо проветриваемом помещении едва можно было различить лица, но, несмотря на все эти малоприятные подробности, в кабаре стремились попасть состоятельные люди, чтобы почувствовать причастность к необычному действу творимого в этих стенах нового искусства.

Одним из учредителей кабаре был граф Алексей Толстой: именно благодаря знакомству с этим общительным господином сюда проникала так называемая «чистая публика» — мужчины, одетые во фраки и манишки, и сопровождавшие их женщины, наряженные строго по последней европейской моде. Эти посетители своим внешним видом существенно отличались от декадентствующих завсегдатаев кабаре, которые представителей «чистой публики» презрительно называли «фармацевтами»: к ним относили всех, кто вел обеспеченную размеренную жизнь буржуа, ежедневно ходил на службу и получал регулярный доход. По мнению бродячей братии кабаре, скучные богатые «фармацевты» просто обязаны были оплачивать их расходы. Довольно часто при описании сценок из жизни посетителей кафе встречаются такие: «С улицы врывается Мандельштам в расстегнутом пальто и на лету бросает: “Кто расплатится за извозчика?” И каждый раз находился кто-то из “фармацевтов”, кто стремительно срывался с места и шел с деньгами к извозчику». Эти люди желали любой ценой попасть сюда ради того, чтобы увидеть, когда «Ахматова богиней входит в зал», и услышать, как она без всяких актерских приемов, но уверенно читает не спеша свои стихи, посвященные этому месту:

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,

Так странен дымок над ней.

Я надела узкую юбку,

Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:

Что там, изморозь или гроза?

На глаза осторожной кошки

Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!

Не смертного ль часа жду?

А та, что сейчас танцует,

Непременно будет в аду [2].

В этом стихотворении каждый фрагмент очень точно отражает все нюансы ощущений Ахматовой и описывает реальные детали интерьера кабаре: разрисованные цветами и райскими птицами стены подвала, танцующую красавицу Глебову-Судейкину и извечную тоску Ахматовой…

Ее поэзии присуща простота и легкость понимания, в отличие от нагромождения тайных смыслов символистов. Александр Блок одним из первых заметил, что в поэзии наметился кризис, а Николай Гумилев решил уже на практике объединить молодых авторов, которые захотели отмежеваться от символизма. Вскоре был организован «Цех поэтов», и на своем первом собрании люди искусства, вошедшие в него, решили называться акмеистами (от греческого слова «акме», означающего «расцвет чего-либо»). Эта группа поэтов восстала против воспевания потустороннего мира и гипертрофированных чувств, им захотелось вырваться из лабиринтов подсознания и глотнуть свежий воздух реально существующего мира. В программе, которую Гумилев огласил в декабре 1912 года в «Бродячей собаке», был закреплен смысл нового течения: «Акмеизм — это искусство точно вымеренных вещей».

Николай Гумилев в среде богемной молодежи был известен не только как поэт и основатель акмеизма — его внешний вид вызывал интерес и некоторое недоумение. Будучи ярым поклонником английского писателя Оскара Уайльда, романтичный молодой человек в подражание кумиру завивал волосы и даже подкрашивал губы и глаза. Все, что происходило с ним, имело оттенок некоторой театральности. Настоящей сенсацией в Петербурге в 1909 году стала дуэль Гумилева с Максимилианом Волошиным, состоявшаяся, по патетическим законам поэтического жанра, на Черной речке — там же, где 72 года назад стрелялся великий Пушкин. Причиной поединка, конечно же, была женщина, но история имела гораздо более закрученный сюжет, чем банальная ревность.

За год до этого события в литературных кругах столицы появилась таинственная поэтесса с вычурным именем Черубина де Габриак. Она присылала в журнал, который издавал Гумилев, свои оригинальные стихи, приводившие в восторг сведущих в хорошей поэзии читателей. Больше всего в рецензиях хвалил поэтессу сам издатель. Случайно стало известно, что под этим псевдонимом скрывается бывшая возлюбленная Гумилева Елизавета Дмитриева, которая ушла от него к Максимилиану Волошину. Как она говорила, причиной расставания было его неблагожелательное отношение к чужому творчеству: всегда бранил, над всеми смеялся. Мистификацию со стихами и вымышленной Черубиной женщина придумала с новым возлюбленным для того, чтобы подшутить над бывшим любовником.

Когда Гумилев узнал об этом, то публично оскорбительно высказался в адрес поэтессы. Уязвленный Волошин решил заступиться за Дмитриеву, и вскоре такой случай ему представился. Он случайно оказался вместе с Гумилевым у их общего знакомца в художественной мастерской Мариинского театра. Там произошла сцена, которую Волошин описал так: «Шаляпин внизу запел “Заклинание цветов”. Я решил дать ему кончить. Когда он кончил, я подошел к Гумилеву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину. В первый момент я сам ужасно опешил» [34].

В соответствии с романтическим жанром дуэлянты стрелялись на пистолетах пушкинской эпохи, но, как часто бывает в истории, трагедия превратилась почти в комедию. За городом в районе Черной речки в начале декабря сугробы подтаяли, и Волошин по дороге к месту дуэли потерял калошу. Без нее он категорически отказывался стреляться, и поэтому секунданты, в том числе граф Алексей Толстой, долго искали эту калошу в снегу. Первым, согласно жребию, стрелял Гумилев, но на удивление промахнулся по стокилограммовой мишени, которую представлял собой другой поэт. Следующий выстрел был за никогда не стрелявшим и потому перепуганным Волошиным. Его пистолет по причине древности дал осечку, но Гумилев с вызовом крикнул, чтобы тот стрелял повторно. Волошин снова неуклюже поднял пистолет, но, как позже сам признавался, он очень боялся из-за дрожи в руках попасть в Гумилева.

Через год после этого почти комичного поединка Гумилев женился на девушке, из-за отказа которой ранее пытался утопиться, а потом еще и травился. С этой неприступной гордячкой он познакомился в 1903 году, когда учился в Царскосельской гимназии. Он избрал своим идеалом ни на кого не похожую четырнадцатилетнюю Аню Горенко и долгих семь лет упорно завоевывал девушку. Пылких взаимных чувств он так и не добился, а вот замуж за него она неожиданно для всех согласилась выйти. Вскоре после свадьбы Анна написала стихи о своей семейной жизни, в которых едва ли можно обнаружить нежные чувства к молодому мужу:

Для тебя я долю хмурую,

Долю-муку приняла.

Или любишь белокурую,

Или рыжая мила?

Как мне скрыть вас, стоны звонкие!

В сердце темный, душный хмель,

А лучи ложатся тонкие

На несмятую постель.

Нужно сказать, что и Гумилев не слишком деликатничал, описывая свое отношение к супруге, благосклонности которой так долго перед этим добивался рыцарскими поступками:

Из логова змиева,

Из города Киева,

Я взял не жену, а колдунью.

А думал — забавницу,

Гадал — своенравницу,

Веселую птицу-певунью.

Покликаешь — морщится,

Обнимешь — топорщится,

А выйдет луна — затомится,

И смотрит, и стонет,

Как будто хоронит… [39]

Анне с самого детства хотелось отличаться от других девочек и жить ярко и насыщенно, поэтому если судьба не подбрасывала ей закрученных жизненных сюжетов, то ее творческий ум сам придумывал, вплоть до фактов собственной биографии. Известное многим экзотическое прозвище поэтессы «ассирийская принцесса» появилось благодаря стараниям самой Ахматовой. Поэтесса при каждом удобном случае рассказывала, что ее род по материнской линии восходит к знаменитому хану Большой Орды Ахмату — последнему монгольскому правителю, в политической зависимости от которого находились московские князья. (Эта легенда была дополнительным весомым аргументом всегда держать высоко поднятой царственную голову и смотреть доброжелательно, но все же сверху вниз на толпы обычных людей.) А дальше слухи о восточном предке распространялись, обрастая новыми фантасмагорическими версиями. Когда величавая статная поэтесса появлялась в обществе, то вокруг заговорщически шептались: одни говорили, что она ведунья и умеет предсказывать будущее, другие видели в ней реинкарнированную владычицу Древнего Востока. На этой благодатной почве поэтический псевдоним Ахматова приобретал особый эмоциональный смысл.

Анна Ахматова одной из первых интуитивно поняла, что воедино сплетенные творчество и миф о собственной жизни дают синергетический эффект, многократно усиливая интерес публики. Марина Цветаева в стихотворении, посвященном Ахматовой, восхищается способностью поэтессы «заигрывать людей»:

Узкий, нерусский стан —

Над фолиантами.

Шаль из турецких стран

Пала, как мантия.

Вас передашь одной

Ломаной черной линией.

Холод — в веселье, зной —

В Вашем унынии.

Вся Ваша жизнь — озноб,

И завершится — чем она?

Облачный — темен — лоб

Юного демона.

Каждого из земных

Вам заиграть — безделица!

И безоружный стих

В сердце нам целится.

В утренний сонный час,

— Кажется, четверть пятого, —

Я полюбила Вас,

Анна Ахматова.

Фраза «Вас передашь одной ломаной черной линией» далеко не случайна в стихотворении Цветаевой. За этими словами скрывается одна из самых романтичных историй, связывающая великих людей ХХ века.

Сразу после свадьбы молодожены Гумилевы отправились на медовый месяц в притягивающий всех творческих людей чарующий Париж. Там молодая жена заинтересовалась не столько живописными видами многовекового европейского города, сколько молодым красивым итальянцем с говорящей фамилией Модильяни (в переводе с итальянского — «модель, образец»), которая чрезвычайно гармонировала со своим обладателем.

«У него была голова Антиноя и глаза с золотыми искрами», — сразу оценила достоинства молодого художника поэтесса, а позже обнаружила в этом красавце и редкостные знания в области искусств.

Днем они ходили в Лувр, почти всегда в египетский отдел музея; остальное, как уверял спутник, было недостойно внимания. Ночью при луне пара мечтательно бродила по пустынным улицам столицы художников всего мира, а потом Амедео с упоением рисовал роскошную Анну как в убранстве египетских цариц, так и безо всяких нарядов. Художник всегда считал, что красивые женщины гораздо лучше выглядят без любых, даже самых роскошных, платьев.

Своей очаровательной спутнице мечтательный юноша не мог предложить большего: по ее словам, он «беден был так, что в Люксембургском саду мы сидели всегда на скамейке, а не на платных стульях, как было принято».

Несмотря на все эти неловкости, восторженной Анне было так хорошо с ним, что и много лет спустя после этой встречи поэтесса с щемящей тоской вспоминала о нем:

В синеватом Парижа тумане,

И наверно, опять Модильяни

Незаметно бродит за мной.

У него печальное свойство

Даже в сон мой вносить расстройство

И быть многих бедствий виной.

После этой встречи Анна увезла с собой в Петербург 16 рисунков и драгоценные воспоминания о своем неимущем талантливом ухажере:

…Ты в своих путях всегда уверенный,

Свет узревший в шалаше.

И тебе, печально-благодарная,

Я за это расскажу потом,

Как меня томила ночь угарная,

Как дышала утром льдом.

После пожара в квартире Ахматовой сохранился только один рисунок, на котором, по словам Цветаевой, Модильяни смог «одной ломаной черной линией» передать грациозность и царственность великой поэтессы. Анна всю жизнь очень дорожила этой лаконичной работой своего давнего поклонника и неизменно вешала рисунок на самое видное место, с каким бы мужчиной ни жила.

Не так давно мир искусства потрясла сенсация. В 1993 году в Венеции проходила выставка произведений Модильяни из коллекции его близкого друга Поля Александра. На ней была представлена серия ранних рисунков художника, на которых итальянская славистка Августа Докукина-Бобель определила восемь с изображением обнаженной русской поэтессы Анны Ахматовой. К великому сожалению, я думаю, что после выставки эти ценные для нашей страны работы снова отправились в закрытую коллекцию итальянца, но будем надеяться, что когда-нибудь они приедут на родину Анны Ахматовой.

Гумилев, как это часто бывает со слишком восторженными влюбленными, почти сразу после свадьбы охладел к жене и после не совсем романтичного медового месяца отправился в далекую африканскую экспедицию. Его теперь гораздо больше интересовали этнографические находки Абиссинии, чем прелести молодой жены.

Сразу после рождения первенца, которого супруги гордо нарекли Львом, молодые родители предоставили друг другу полную свободу в личной жизни.

Анна, написав о сынишке короткий милый стишок: «Ах! улыбчивого птенчика подарила мне судьба», отдала его на воспитание бабушке по линии мужа, Анне Ивановне Гумилевой, которая жила в деревне Слепнево Тверской области. До семнадцатилетия сына поэтесса крайне редко приезжала навестить своего «птенчика», и эта материнская отчужденность на всю жизнь оставила печальный след в душе Льва Гумилева.

Повзрослев, он стал позволять себе такие оскорбительные высказывания в адрес матери, о которых другие даже помыслить не могли. Когда поэтесса в его присутствии принимала свою обычную величественную позу, а в ее голосе появлялись повелительные нотки, сын при всех неприязненно восклицал: «Мама, не королевствуй!» Настоящим ударом для Ахматовой стало письмо Льва, написанное им из лагеря своим знакомым, в котором он беспощадно уязвлял ее материнские чувства: «Для нее моя гибель будет поводом для надгробного стихотворения о том, какая она бедная — сыночка потеряла, и только. Но совесть она хочет держать в покое, отсюда посылки, как объедки со стола для любимого мопса, и пустые письма» [36].

Справедливости ради нужно сказать, что Ахматова многое сделала для освобождения сына и даже вопреки своим убеждениям сочинила и опубликовала стихи во славу генералиссимуса, но детские психологические травмы Льва и его трезвый взгляд на поэтессу просто как на женщину и мать всегда брали верх в его отношении к ней.

Лев Гумилев, несмотря на все превратности судьбы, впоследствии станет видным ученым, а его теория пассионарности считается научным прорывом в понимании развития общества.

Для того чтобы проследить дальнейшую судьбу поэтессы, нужно ненадолго вернуться назад, когда обитатели «Бродячей собаки» безмятежно проводили время в уютном подвале, а звезда ночных бдений Анна Ахматова писала такие стихи:

Да, я любила их, те сборища ночные,

На маленьком столе стаканы ледяные,

Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,

Камина красного тяжелый, зимний жар,

Веселость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

Возможно, поэтесса имела в виду взгляд одного из странноватых посетителей кабаре, которому завсегдатаи давали следующую характеристику: «Встречались иногда и такие монстры, как способный молодой поэт Шилейко, выглядевший весьма ветхим, сгорбленным стариком. Тогда еще студент университета, он обнаружил в хранилищах Эрмитажа два письма вавилонского царя Хаммурапи и получил справедливое признание как ученый-востоковед…» [4]

Этот высокий тощий человек, похожий на Фауста, привлек к себе внимание Анны Ахматовой чрезвычайной увлеченностью Востоком и тем редким обстоятельством, что не выражал по отношению к ней особой восторженности. Интерес к нему подстегнули беседы Гумилева и его друга по «Цеху поэтов» Михаила Лозинского; они восхищенно говорили о его энциклопедических познаниях, да и было чем восторгаться: Шилейко владел пятьюдесятью языками, в том числе древними и почти мертвыми.

Позже причиной неудачного брака с этим мужчиной Анна назовет слишком сильное влияние на ее выбор Гумилева: «Лозинский и Гумилев свято верили в гениальность третьего (Шилея) и, что уже совсем непростительно, — в его святость. Это они (да простит им Господь) внушили мне, что равного ему нет на свете» [3].

Отношения Гумилева с женой со временем совсем разладились, он писал об этом с нескрываемой обидой: «Она всегда была грустна, имела страдальческий вид, думали, что я тиранический муж, и меня за это ненавидели. А муж я был самый добродушный и сам отвозил ее на извозчике на свидание».

Сразу после давно назревающего развода Гумилев женился на той самой актрисе, которая забросила перчатку на люстру в кабаре «Бродячая собака», а Анна вышла замуж за вышеупомянутого Шилейко.

Многие удивлялись этому странному выбору шикарной успешной Анны. Можно предположить, что в браке с Гумилевым ей недоставало трагических переживаний, служивших плодородной почвой для ее натуры и вдохновения в поэзии. На фоне неограниченной свободы и тотального признания ее творчества пребывать в состоянии грусти и страданий оказалось делом очень энергозатратным, и ей понадобились реальные мучения. Предоставить их свободолюбивой декадентствующей даме способен был не просто жесткий мужчина, а настоящий изощренный тиран с книжкой персидских стихов под мышкой. Когда читаешь записки Ахматовой того периода, создается ощущение, что у нее возникла прямо-таки потребность самоуничтожения, желание добровольно взобраться на эшафот и потребовать, чтобы палач поскорее опустил топор на шею: «К нему я сама пошла… Чувствовала себя такой черной, думала, очищение будет… Пошла, как идут в монастырь, зная, что будет потеряна свобода, воля, что будет очень тяжело…»

Шилейко сразу отнял у поэтессы имя и дал ей новый псевдоним — Акума, что по-японски означает «демон», или «дьявол». Анна, лишенная не только имени, но и права на творчество, часами записывала под диктовку мужа поэтические переводы древних текстов. Когда он отлучался, то, как злой колдун, запирал вход в дом через подворотню и уносил ключи с собой. По воспоминаниям приятельницы Ирины Грэм, поэтессе приходилось прибегать к акробатическим трюкам, чтобы выбраться на улицу: Анна Андреевна, будучи, по оценке Грэм, самой худой женщиной в Петербурге, ложилась на землю и выползала из подворотни, как змея.

Письма, приходившие на имя Ахматовой, Шилейко нераскрытыми сразу сжигал, а если ему нужно было растопить самовар, то для розжига использовал рукописи со стихами супруги. Даже без детального описания подробностей семейной жизни поэтессы становится понятным, что Ахматова получила множество поводов для страданий.

Гумилев, узнав, как живет его бывшая жена, воскликнул: «Я плохой муж, не спорю! Но Шилейко вообще в мужья не годится. Катастрофа, а не муж».

Поэтессе понадобилось несколько лет, чтобы насытиться подлинными муками с «мужем-палачом» и «домом-тюрьмой». Когда она очнулась от мрачного наваждения, то, как всегда, описала свои ощущения, очень точно транслируя в стихах природу добровольного рабства:

Тебе покорной? Ты сошел с ума!

Покорна я одной Господней воле.

Я не хочу ни трепета, ни боли,

Мне муж — палач, а дом его — тюрьма.

Но видишь ли! Ведь я пришла сама…

Декабрь рождался, ветры выли в поле,

И было так светло в твоей неволе,

А за окошком сторожила тьма.

Так птица о прозрачное стекло

Всем телом бьется в зимнее ненастье,

И кровь пятнает белое крыло.

Теперь во мне спокойствие и счастье.

Прощай, мой тихий, ты мне вечно мил

За то, что в дом свой странницу пустил.

В отличие от Цветаевой, которая после страстной любви столь же яростно ненавидела, Ахматова осознавала, что добровольно погружалась в пучину страданий, чтобы получить те эмоции, которые были ей необходимы. Поэтому уходила она от мужчин с благодарностью за то, что они дали ей желаемое. Даже такому тирану, как Шилейко, она в конечном счете напишет: «Ты мне вечно мил…»

От Шилейко поэтесса ушла к мужу своей подруги Ольги Глебовой-Судейкиной — той самой изящной женщины с фарфоровым личиком, с которой познакомилась на праздновании Нового 1912 года в «Бродячей собаке».

Муж Судейкиной, композитор-футурист Артур Лурье, выглядел настоящим денди, при том что занимал должность комиссара Наркомпроса. Он увлекся сначала мелодичными стихами подруги своей жены, а затем и женскими прелестями обновленной после жизненных бурь поэтессы. Лурье стал первым композитором, сочинившим музыку на стихи Ахматовой, и теперь часто в музыкальных салонах звучат романсы этого творческого дуэта. А нам остались строчки поэтессы уже об этом ее увлечении:

А во сне мне казалось, что это

Я пишу для Артура либретто.