Любовь великих. Истории знаменитых пар

Сергей Есенин

Стихи Есенина называют чистым серебром русской лирики, исполненными отчаянной душой «последнего поэта деревни». Сергей Есенин родился в 1895 году в рязанском селе Константиново. Из самой глубины народного творчества, самобытной речи, частушек, необъятной грусти деревенских песен пришел он в большую литературу.

Есенинский блистательный природный дар сиял настолько ярко и искренне, что мгновенно покорил столичные салоны Петербурга и богемные круги Москвы.

Ослепительный взлет от рязанского паренька до всероссийской знаменитости оказался для его неокрепшей души роковым испытанием. Он находил утешение своим переживаниям на дне стакана, постепенно погружаясь в пучину беспробудного пьянства и душевного разлада.

Личная жизнь поэта превратилась в череду мучительных драм и вспышек надежды. Ему казалось, что спасительной соломинкой могут стать его браки — сначала со всемирно известной танцовщицей Айседорой Дункан, затем с Софьей Толстой, внучкой гениального Льва Толстого. Но пагубная страсть оказалась сильнее любви и надежд.

Финал его земного пути был столь же трагичен, как и его последние годы жизни. В ночь на 28 декабря 1925 года в номере ленинградской гостиницы «Англетер» жизнь великого лирика оборвалась: его нашли повешенным на трубе отопления.

…Среди «изящных бездельников» кабаре «Бродячая собака», пожалуй, самым редким ночным гостем был томный красавец Александр Блок. Ему было явно скучно в этой утопающей в дыму богемной теплице, но вместо того, чтобы после беглой беседы с кем-нибудь из поэтов идти домой, Блок отправлялся в непристойный кабак, где продавалось не только скверное вино, но и падшие женщины. Ему вслед с грустью смотрела обворожительная прима поэтических вечеров Анна Ахматова. О ее безнадежной влюбленности в поэта знали почти все завсегдатаи «Бродячей собаки», и никто не удивлялся, что с «королевой кабаре» Блок ограничивался лишь непродолжительными вежливыми разговорами. В этой среде он всегда считался несколько странноватым, и не только по отношению к женщинам: его необычные философские и поэтические пристрастия тоже часто вызывали недоумение. Так, например, малопонятное увлечение такого эстетического гурмана незамысловатой крестьянской поэзией называли очередной причудой гения.

Члены братства «Собаки» создали свой изолированный ирреальный мир утонченных рифм и изысканных форм, и это царство красоты и гармонии ограничивалось кирпичными сводами их уютного кабаре. А между тем в российской глухомани мать-природа рождала талантливых людей, которые не сидели по ночам в душных прокуренных подвалах, словно узники в мифе у Платона. В этом мифе рассказывалось о том, как прикованные цепями люди сидели в пещере спинами к входу и поэтому не могли видеть, что происходило за пределами их темницы, где светило солнце и кипела жизнь. Их взору открывалось только пространство мрачной каменной глыбы. В пещере, неподалеку от входа, горел костер, и в его колеблющихся от ветра отсветах несчастные заключенные могли различать на темных стенах лишь тени, которые, причудливо извиваясь, отражали то, что происходило снаружи. Расплывчатые силуэты зачастую образовывали эстетически красивые картинки, затем изображение на мгновение рассеивалось и появлялось вновь, завораживая таинственной непредсказуемостью. Каким бы пленительно привлекательным ни казалось предстающее перед глазами узников зрелище, это было лишь иллюзией. Реальная жизнь за пределами пещеры выглядела совсем иначе.

Молодые крестьянские поэты не знали этот миф, но в природных просторах видели многоликую реальную жизнь, «скирды солнца в водах лонных» и «гарь в небесном коромысле».

Блок благодаря своей тонкой поэтической интуиции обнаружил в простых деревенских парнях, способных так живописно чувствовать все оттенки жизни, надежду на оздоровление замкнутой в «эстетической пещере» поэзии.

9 марта 1915 года в кабинет Блока вошел совсем молодой белокурый парень с ясными горящими глазами. Он смущенно поправлял свою новую цветастую косоворотку, на ногах у него были сильно стоптанные сапоги, а под мышкой он крепко сжимал книжку. На меланхоличном лице знаменитого поэта при взгляде на живописного незнакомца красивой славянской внешности появилось нечто вроде улыбки. Парень очень сильно походил на древнерусского языческого бога Леля. Так и казалось, что вот сейчас он возьмет свою волшебную свирель и сыграет на ней чарующую мелодию любви. Но юноша произнес неожиданно низким голосом: «Я — Сергей Есенин. Можно я вам почитаю свои стихи?»

Об этой встрече педантичный Блок сделал в дневнике такую запись: «Днем у меня рязанский парень со стихами. Крестьянин Рязанской губ… 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные».

Чтобы оказать молодому дарованию деятельное содействие, Блок тут же написал рекомендательное письмо приятелю: «Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка».

Сергей Есенин позже описал свое состояние в этот день при виде знаменитого литератора так: «Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что первый раз видел живого поэта» [44].

С этой встречи для молодого поэта из рязанской деревни началось не только восхождение к вершинам поэтического Олимпа, но и постижение столичной жизни. Вскоре почти во всех петербургских журналах опубликуют стихи молодого крестьянского поэта, а его самого станут наперебой приглашать на закрытые вечеринки в самые богемные салонные дома.

Включать в программу частушки Есенину посоветовал его приятель, уже бывалый в такого рода деятельности поэт Николай Кузьмин. По его мнению, стихи подобны лимонаду, а частушки — водке.

Как только Есенин прошел первый тест на признание таланта столичной публикой, его приняли в свои ряды так называемые новокрестьянские поэты.

Чтобы выжить в среде петербургских эстетов, поэтам из деревни жизненно необходимо было держаться вместе и помогать друг другу. Интуитивно они понимали, что интересны прежде всего своей неординарностью и колоритной народностью, поэтому вместо того, чтобы образовываться и шлифовать свой талант, кичились тем, что деревенские, и поэтому частенько выглядели как ряженые.

Вот как описал облик Есенина один из современников, присутствовавших на его выступлении: «Голубая рубашка, балалайка и особенно сапожки, напоминавшие былинный стих “возле носка хоть яйцо прокати, под пятой хоть воробей пролети”» [88].

Для того чтобы придать своим стихам побольше рязанского колорита, поэт стал частенько заглядывать в «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Даля, в основном в раздел устаревших и местных выражений. Молодой человек, уже достаточно долгое время проживая в столице, вдруг стал сильно окать — так, как это делают местные жители северных областей России, хотя сам он был родом с рязанщины, где местные жители скорее нараспев акают. Но сообразительный парень смекнул, что оканье больше смешит публику, поэтому срочно решил внедрить этот прием. И действительно, вскоре в газетах начали появляться хоть и снисходительно ироничные, но все же хвалебные отзывы о его выступлениях: «Стоило ему только произнести с упором на “о” — “корова” или “сенокос”, чтобы все пришли в шумный восторг. “Повторите, как вы сказали: ко-ро-ва? Нет, это замечательно! Что за прелесть!”»

Благодаря острому и проницательному уму Есенин не только быстро приспособился к вкусам столичной публики, но и сообразил, что популярность нужно использовать для новых полезных знакомств.

Обжившись в Петербурге и приобретя определенную известность, поэт почувствовал, что уже можно иногда снимать свою ярко-голубую сценическую рубаху и отходить от образов скомороха и благодушного белокурого Леля.

Вышитая крестиком косоворотка все реже покидала полочку в шкафу: ее сменил элегантный костюм и модная трость.

Столичная жизнь стала проникать не только в быт, но и в душу Есенина, и в разговорах он редко вспоминал родимую крестьянскую вольницу. Даже в родном селе Константиново, воспетом в его поэзии, Есенин уже не мог находиться больше чем неделю.

Революция принесла радикальные изменения в политическую и социальную жизнь общества, неизбежно повлияв также на культурные предпочтения и вкусы публики.

Канула в Лету мода на вселенскую усталость и чистый эстетизм, крестьянское происхождение перестало быть препятствием для всеобщего признания — напротив, оно становилось огромным плюсом в поэтической карьере.

Окрыленный новыми возможностями, Есенин ощутил уверенность в своих силах и решил создать уже собственное общество поэтов под названием «Ассоциация вольнодумцев».

Конечно, новая власть благосклонно отнеслась к его затее благодаря ставшим уже весьма популярными «крестьянским» стихам, но немалую роль сыграли и политически грамотно составленные документы. В них значилось, что открываемое общество — это «культурно-просветительское учреждение, распространяющее творческие идеи революционной мысли».

Для такой полезной для дела революции организации правительство выделило шикарное помещение на центральной улице Москвы. Там от прежнего хозяина, известного клоуна Бома, остался прекрасный интерьер в стиле модерн, дорогая мебель и красивая посуда. По мнению членов нового общества, нужно было лишь сделать яркий акцент на том, что это не какое-нибудь рядовое кафе, а настоящее логово вольнодумцев. Для этого все стены выкрасили в ультрамариновый цвет и желтой краской нарисовали на них портреты имажинистов — именно так стали именовать себя крестьянские поэты.

Имажинисты стали влиятельной силой и с энтузиазмом бывших униженных категорично отринули устаревшие эстетские воззрения на поэзию, а с ними и носителей этой культуры. Они с вызовом провозгласили, что поэтические образы отныне должны создаваться не с помощью эстетических приемов, а через метафоры и анархические мотивы. Заявляя, что именно такая поэзия станет лучшей частью современного творчества, они записали в своем манифесте: «От нашей души, как от продовольственной карточки искусства, мы отрезаем майский, весенний купон».

Посетители кафе могли ознакомиться со стилем имажинистов, прочитав написанные прямо на стене строки авторства Есенина:

Плюйся, ветер, охапками листьев,

Я такой же, как ты, хулиган! [45]

Другое его стихотворение было помещено под рисунком нагой женщины с глазом в середине живота:

Посмотрите: у женщин третий

Вылупляется глаз из пупа.

Перед взором входящих представала начертанная на потолке огромными «летящими» буквами цитата из манифеста:

В небе — сплошная рвань,

Облаки — ряд котлет,

Все футуристы — дрянь,

Имажинисты — нет.

Но главный символ вольнодумства и полета фантазии имажинистов заключался в парадоксе наименования заведения: «Стойло Пегаса». Таким образом эти лихие ребята решили соединить высокое предназначение искусства с образом деревенского хлева.

В мемуарах Эмиля Кроткого можно найти описание публики, посещавшей это кафе: «Озорничал он (Есенин) и в московском “Стойле Пегаса”. Странное это было учреждение. На эстраде — Есенин, Брюсов. Перед эстрадой — спекулянты, проститутки и — по должности, а может, и по любви к поэзии — агенты уголовного розыска. Поэзией тогда питались многие, — благо хлеб по карточкам выдавали очень скупо» [61].

Наконец у Есенина появилось собственное место для выступлений, да и постоянный доход от ставшего популярным в среде разномастной публики заведения.

Еще не так давно деревенский паренек в стоптанных сапогах неприкаянно бродил с книжками, перевязанными материнским платком, по улицам Петербурга, и вот уже он стал признанным среди модных поэтов состоятельным столичным денди. Его психические и моральные возможности не успели созреть для свалившейся на него славы. У людей, получающих такие дары судьбы постепенно, вырабатывается противоядие к соблазнам. Молодому парню двадцати с небольшим лет, не имеющему серьезного образования, который еще вчера шлепал босиком по деревенским лужам и которому любая городская девица казалась недостижимой мечтой, оказалось не под силу пройти медные трубы столичной жизни. Безмерная популярность, преклонение красивых холеных женщин — было от чего закружиться его белокурой голове:

О, если б вы понимали,

Что сын ваш в России

Самый лучший поэт!

Вы ль за жизнь его сердцем не индевели,

Когда босые ноги он в лужах осенних макал?

А теперь он ходит в цилиндре

И лакированных башмаках.

Сменив образ простодушного Леля на имидж вольнодумца и хулигана, Есенин и стихи стал писать не о манящих рязанских просторах, а о разнузданной жизни в столице и о себе как о москвиче:

Я московский озорной гуляка.

По всему тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою легкую походку.

Но когда с бедностью и униженным состоянием «деревенщины» было покончено, Есенин быстро потерял и уважение к другим людям, стал позволять себе грубые, беспардонные замечания даже в отношении признанных поэтов. «Мать честная! До чего бездарны поэмы Маяковского об Америке!» — высокомерно критиковал он поэта.

Особенно Есенин задирал Бориса Пастернака и частенько сознательно провоцировал его на драку, публично высмеивая его стихи. Есенина в этой непримиримой, враждующей паре называли королевичем, а Пастернака — интеллигентным мулатом. Катаев в своих мемуарах оставил описание одной из их стычек: «Королевич по-деревенски одной рукой держал мулата за грудки, а другой пытался дать ему в ухо. А мулат в развевающемся пиджаке с оторванными пуговицами ловчился ткнуть королевича кулаком в скулу» [49].

Есенин, как всегда, быстро сообразил, что такое эпатажное, задиристое поведение создает повышенный интерес к его персоне, и задумал цикл стихов «Москва кабацкая». Он искусственно усиливал эффект от публичных скандалов и всячески ваял себе образ похабника и хулигана, считая, что от этого его имидж «будет ярче гореть»:

Ах! какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь.

Стыдно мне, что я в бога верил.

Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!

Все сжигает житейская мреть.

И похабничал я и скандалил

Для того, чтобы ярче гореть.

Некогда страстно верующий в Бога простодушный белокурый Лель добился своей мечты стать знаменитым поэтом, но при этом потерял не только веру в Бога, но и себя самого.

Дайверы на печальном опыте знают, что слишком быстрый подъем из глубины на поверхность может привести к летальному исходу. Организм не успевает адаптироваться к перепадам давления, и кровь ныряльщика буквально вскипает. Чтобы избежать кессонной болезни, необходимы так называемые декомпрессионные остановки, во время которых организм постепенно приспосабливается к новым условиям.

У поэта не было таких жизненно важных передышек, где он мог бы трезво оценить цену фальшивых побед и пошлой популярности. Его необычайный поэтический дар во время стремительного взлета все больше растворялся в затхлом облаке алкоголя, и мозг «вскипал» от эйфории скандальной славы.

Только за то время, когда он уже жил в Москве, в милиции на него было заведено тринадцать дел за хулиганство. Но, как часто бывает с популярными людьми, всегда находились спасатели, которые за возможность ощутить на себе отблеск величия талантливого человека выручали Есенина и, используя свое положение, каждый раз вызволяли поэта из тюремной камеры. Так, профессор Ганнушкин скрывал его в своей клинике от судебных приставов, а министр просвещения Луначарский лично обращался к судье, чтобы тот закрыл дело против поэта.

Из-за безнаказанности скандалы затевались уже не ради имиджа хулигана, а по привычке, везде и всегда. Где бы Есенин ни появлялся, окружающие ждали перепалку.

Как-то сильно выпивший поэт в перерыве между актами премьерного спектакля явился в гримерку молодой актрисы Малого театра. Девушка пыталась просьбами и мольбами выдворить его оттуда, но Есенин ни в какую не соглашался покинуть помещение. Пришлось вызвать милиционеров, и досталось не только стражам порядка, но и всем, кто попадался на пути пытавшегося убежать поэта.

Коварная водка становилась для него не антуражным атрибутом «озорного гуляки», а ежедневной потребностью.

Еще когда Есенин приехал в Петербург впервые, опытный Блок, предвидя восхождение молодого поэта к вершинам славы, в одном из писем написал ему: «Сам знаю, как трудно ходить, чтобы ветер не унес и чтобы болото не затянуло». Но Есенин не придал значения словам искушенного Блока. Своенравный ветер популярности унес молодого парня далеко в сторону от предназначенной его талантом судьбы. Вместо прозрачных небесных высот творчества он попал в липкое болото алкоголя, которое затянуло его почти с красивой белокурой головой.

Чем больше поэта уносило от поэтических возвышенных замков в душные подвалы кабаков, тем меньше оставалось людей, способных своим авторитетом остановить его безудержное падение.

Даже своего кумира Блока он не пощадил. О поэме «Двенадцать» Есенин пренебрежительно скажет: «Разве может немец сказать о России дельное?»

Ближайший друг поэта Анатолий Мариенгоф, с которым они одно время делили дешевую холодную комнатенку в Петербурге, отмечал, что состояние Есенина в это время было крайне тяжелым: уже от первой утренней рюмки у него темнело сознание.

Катастрофа приближалась постепенно, и поначалу поэт не мог осознать глубины своего падения, ему, как и многим зависимым людям, казалось, что он управляет ситуацией и алкоголь лишь помогает погрузиться в творческое состояние. Но уже вскоре он напишет:

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Есенину удалось сохранить чудесные кудри и свежесть красивого лица благодаря тому, что его организм был еще довольно молод и крепок. Лишь голос поэта предательски отражал душевную боль и звучал все более глухо и надрывно. Если забыть об ангелоподобном лице на фотографии и послушать на фонографе записи его исполнения стихов, то нам представится совсем другой человек: жесткий, громогласный, чеканно произносящий каждую фразу. Некоторое представление о его голосе и манере читать стихи можно получить из выступлений Владимира Высоцкого. Когда актер готовил монолог Хлопуши в спектакле по поэме Есенина «Пугачев», он прослушал все записи самого поэта и максимально старался перенять его стиль речи, а их голоса были от природы схожи.

Эти два великих мужчины, к огромному сожалению, не смогли полностью реализовать блестящие таланты из-за пагубных привычек. В их судьбах есть еще одно общее обстоятельство: оба были женаты на очень известных иностранках, потрясающих женщинах. Высоцкий — на очаровательной французской актрисе русского происхождения Марине Влади, а Есенин — на всемирно известной американской танцовщице Айседоре Дункан. Обе женщины душой почувствовали талант своих избранников и продолжительное время шли на жертвы ради спасения мужей.

«Он читал мне свои стихи, — рассказывала о первой встрече с Есениным Айседора Дункан. — Я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка и что стихи эти писал гений!»

На мой взгляд, такую по-собачьи преданную любовь взрослой всемирно знаменитой женщины к русскому молодому крестьянскому поэту невозможно объяснить экзальтированными чувствами поклонницы его стихов. Дункан выбрала Есенина своим верховным повелителем, не понимая не то что его стихов, но и ни слова из того, что он говорил. Ему же эта обворожительная женщина казалась невозможной заморской принцессой из сказки, из какого-то непостижимого волшебного мира. Правда, эта восторженность длилась у поэта недолго. Как только Айседора сошла с заоблачных высот в их общую спальню и проявила рабскую покорность, ее чары перестали действовать на молодого мужа.

Новаторским танцам Айседоры Дункан аплодировали восторженные зрители от Лондона и Нью-Йорка до Рио-де-Жанейро и Афин. Необычная артистка отринула принятые у балерин позы, которые хоть как-то сковывали ее импровизированную хореографию. Словно древнегреческая гетера, с распущенными волосами, босая и одетая лишь в полупрозрачную тунику, Айседора завораживала зал естественными, свободными телодвижениями. Казалось, на сцене резвится ребенок, который еще не знает, как положено танцевать, и оттого полностью отдается своим ощущениям. По сути, именно Дункан стала законодателем в танце стиля модерн, который до сих пор с успехом шествует по мировым аренам.

В Россию авангардную танцовщицу, стиль которой был чрезвычайно созвучен идеям революционной свободы, пригласил нарком просвещения Луначарский, для того чтобы создать пролетарскую школу танцев.

На первом же занятии Дункан рассказала ученицам о сути своего подхода: «Я не собираюсь учить вас танцам. Я просто хочу научить вас летать, как птицы, гнуться, как молодые деревца под ветром, радоваться, как радуется майским утром бабочка, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как серая кошка».

Когда Дункан появилась в Москве, все старались попасть на ее выступления. Есенин с восторгом смотрел на танцовщицу с задних рядов театрального зала, и лишь однажды ему посчастливилось попасть туда, где была она, — в студию к художнику Якулову.

В этот вечер между 26-летним поэтом и 44-летней танцовщицей, словно молния, пробежала искра. Они и сами не слишком отчетливо помнили, как оказались на Пречистенке в особняке Айседоры. Секретарь Дункан так описывал минувшие события:

«Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам… Трудно было поверить, что это первая их встреча; казалось, они знают друг друга давным-давно, так непосредственно вели они себя в тот вечер.

Есенин, стоя на коленях и обращаясь к нам, объяснял: “Мне сказали: Дункан в “Эрмитаже”. Я полетел туда…”

Айседора вновь погрузила руку в “золото его волос”. Так они “проговорили” весь вечер на разных языках буквально (Есенин не владел ни одним из иностранных языков, Дункан не говорила по-русски), но, кажется, вполне понимая друг друга» [112].

Есенин был абсолютно искренне увлечен своей Изадорой, он сердцем почувствовал, что ее добросердечность и безмерная, почти материнская любовь могут стать его спасением.

Я не знал, что любовь — зараза,

Я не знал, что любовь — чума.

Подошла и прищуренным глазом

Хулигана свела с ума, —

от чистого сердца написал тогда поэт эти строки.

После регистрации брака молодожены обоюдно решили взять двойные фамилии, и Есенин, выходя из ЗАГСа, радостно выкрикнул: «Теперь я — Дункан!»

Айседора хотела делиться с любимым всем, что было у нее, она задумала показать молодому мужу весь мир, и вскоре новоиспеченная супружеская пара отправилась в далекое путешествие: сначала в Европу, а затем в Нью-Йорк.

Своим знакомым искренняя женщина с доверчивой радостью говорила: «Я счастлива любить Есенина. Есенин — великий поэт, он — гений. Я покажу его всему миру, я хочу, чтобы весь мир склонился перед Есениным».

Но далеко не все разделяли восторг Айседоры: вечные завистники особенно рьяно намекали на их разницу в возрасте, кто-то распространил в Москве такой язвительный стишок об отлете молодоженов:

Есенина куда понес аэроплан?

В Афины древние, к развалинам Дункан.

Вопреки планам влюбленной женщины, за границей Есенина не приняли как поэта, его всюду представляли только как мужа великой Дункан. Есенин чувствовал себя глубоко униженным, его не мог обрадовать ни пятиместный «Бьюик», предоставленный паре знакомыми Айседоры, ни шикарные номера европейских и американских отелей. Поэт мало того что не мог говорить на чужестранных языках, он вне родины и на своем собственном перестал писать хорошие стихи.

Как-то, без дела блуждая по заграничным улицам, Есенин наконец увидел свою фотографию на первой полосе газеты и какую-то непонятную ему подпись под ней. Вот что он потом написал об этом случае своим друзьям в Россию:

«Купил я… добрый десяток газет, мчусь домой, соображаю — надо тому, другому послать. И прошу кого-то перевести подпись под портретом. Мне и переводят: “Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой…” и т. д. и т. д. Злость меня такая взяла, что я эту газету на мелкие клочки изодрал и долго потом успокоиться не мог. Вот тебе и слава! В тот вечер спустился я в ресторан и крепко, помнится, запил. Пью и плачу. Очень уж мне назад, домой, хочется».

Тогда к нему вернулась привычка заливать неприятности алкоголем, а с ней и наплевательское отношение к Айседоре. Он стал беспробудно пить, пустился в загул и даже начал распускать руки. После кутежей он устраивал дома скандалы, злясь на жену за ее успех, нередко бил ее, потом, опомнясь, слезно каялся и неистово клялся ей в любви. На одном из концертов Дункан он устроил такой дебош, что Айседора вынуждена была вызвать полицию, и Есенина тогда поместили в психиатрическую клинику. Выйдя оттуда, он заявил несчастной женщине, что она старуха и не так уж хороша собой. С этого времени Есенин перестал сдерживать себя: оскорбления полились на жену непрерывным грязным потоком. Примером могут служить его отвратительно унизительные строки в адрес совсем недавно горячо любимой женщины:

В огород бы тебя на чучело,

Пугать ворон.

До печенок меня замучила

Со всех сторон.

Сыпь, гармоника! Сыпь, моя частая!

Пей, выдра! Пей!

Мне бы лучше вон ту, сисястую, —

Она глупей.

Я средь женщин тебя не первую…

Немало вас,

Но с такой вот, как ты, со стервою

Лишь в первый раз.

Болезненная зависимость Дункан от мужа-хама сменилась огорчением и невероятной усталостью. Когда пара наконец вернулась в Москву, изнуренная скандалами Айседора почти равнодушно сказала знакомым: «Я привезла этого ребенка на его родину, но у меня нет больше ничего общего с ним».

За время жизни с Есениным Айседора выучила несколько русских слов, но на всю оставшуюся жизнь запомнила два из них, которые с душевной болью слишком часто говорила мужу. Она прикладывала руку к сердцу, показывая жестом: «Вот здесь у тебя…», и вслух тихо произносила: «Ангел», затем переносила ладонь на голову («А здесь…») и почти со слезами продолжала: «Дьявол».

После расставания с женой Есенин, словно из мести, сразу бросился на поиски новой подруги, но ни одна женщина не могла дать ему того тепла, которое он получал от Айседоры. Наконец он присмотрел достойную партию. Поэт надеялся, что женитьба на внучке великого писателя Льва Николаевича Толстого сможет компенсировать ему те унижения, которые испытывало его самолюбие в браке с Дункан, а преданная «породистая» девушка будет способна заменить Айседору. Его новую супругу звали так же, как и бабушку, она была полной тезкой жены писателя — Софьей Андреевной. Этот брак как бы приближал Есенина к самой верхушке творческой интеллигенции России, к тому же родня, как известно, была графского рода. Хоть это обстоятельство в новой России уже не являлось фактором престижа, но очень нравилось поэту. Он часто и с особой гордостью сообщал всем окружающим: «Моя жена — внучка Толстого».

Есенин и в этом браке рассчитывал переложить ответственность на женщину, полагая, что она поможет ему начать здоровую, «безалкогольную» жизнь:

Видно, так заведено навеки –

К тридцати годам перебесясь,

Все сильней, прожженные калеки,

С жизнью мы удерживаем связь.

Организм и психика поэта к этому времени были уже настолько искалечены, что всякая надежда на трезвую «связь с жизнью» закончилась буквально через пару месяцев. Квартиру жены Есенин превратил в притон, где его собутыльники почти ежедневно устраивали пьяные дебоши. Если жена проявляла недовольство их поведением, поэт уходил из дому и по много дней пропадал неизвестно где. Когда, вконец обессиленный беспробудным пьянством, он возвращался, Софья Андреевна безропотно принимала его, стоически выхаживала и возила по психиатрическим клиникам.

Нужно сказать, что еще до замужества она вполне понимала, что ее ждет в браке с беспутным поэтом, и даже писала по этому поводу родственникам: «Я знала, что иду на крест, и шла сознательно… Я хотела жить только для него» [100].

После смерти поэта Софья Андреевна решительно пресекала любые разговоры о том, что Есенин мучил ее всю их недолгую совместную жизнь. В своем нежелании признать очевидное у Софьи Андреевны была определенная логика: до встречи с Есениным у нее не было постоянного занятия, заполняющего ее жизнь, поэтому появление рядом с ней известного поэта вносило в ее существование хоть какой-то смысл. Некоторые женщины в подобном браке становятся секретарями и помощницами мужа, организующими их дела, а другие, такие как Софья Андреевна, — стоическими спасателями. Как бы кощунственно это ни звучало, но чем больший порок имеет в этой ситуации избранник, тем более важную роль в его жизни занимает такой добровольный спасатель. Для этого амплуа, конечно, нужно иметь определенные предпосылки в свойствах психотипа, но если они есть, то свой крест эти люди начинают нести с особой отвагой и даже, возможно, с удовольствием. Они исступленно любят за двоих, а сладостно страдают за троих. Софья Андреевна после смерти поэта в своем обращении к знакомым очень честно сформулировала эти принципы: «Что из того, что он пил и пьяным мучил меня? <…> я была счастлива, безумно счастлива… Он дал мне счастье любить его. А носить в себе такую любовь, какую он, душа его родили во мне, — это бесконечное счастье…»

Такое своеобразное женское счастье Софьи Андреевны продлилось буквально год. 25 декабря 1925 года Есенин повесился в номере питерской гостиницы «Англетер».

Еще через год после похорон на могиле поэта на Ваганьковском кладбище застрелилась женщина. Ее звали Галина Бениславская. Смысл своей жизни она тоже видела только в Есенине, хотя ей досталось от поэта еще меньше внимания, чем Софье Андреевне. В кармане пальто Бениславской нашли записку: «Самоубилась здесь… В этой могиле для меня все самое дорогое…»

В жизни Есенина была еще одна женщина, которой мы уделим особое внимание в следующей главе. На похоронах поэта эта ослепительно красивая, элегантно одетая дама, абсолютно не контролируя себя, буквально билась в истерике и истошно кричала: «Ушло мое солнце… Как мне без него?» Безутешную женщину бережно поддерживал под руку ее солидный муж, один из самых известных режиссеров того времени, Всеволод Мейерхольд. Окружающие, видя всю неловкость его положения, понимающе отводили взгляды. Хотя были и те, кто зло шептал: «Ну совсем Зинаида стыд потеряла. А муж и это от нее терпит».