Любовь великих. Истории знаменитых пар

Валерий Брюсов

Основатель русского символизма, ученый-эрудит, первый переводчик гетевского «Фауста» родился в купеческой московской семье в 1873 году.

Брюсов решительно отверг прежнюю поэтическую систему, утверждая право художника на полную свободу.

По мнению поэта, истинная поэзия призвана «как бы загипнотизировать читателя, вызвать в нем известное настроение» [17]. Его склонность к мистическим откровениям и призрачным демоническим мирам была гениально уловлена кистью Михаила Врубеля.

На его знаменитом портрете пронзительно таинственный взгляд Брюсова словно проникает в самую душу, вызывая ощущение необъяснимого страха и тревоги. Художник точно передал самую суть двойственной натуры Брюсова: предельно рациональный ум и мятежный демонический дух.

Современники, зачарованные мощью личности Брюсова, буквально обожествляли мастера. Женщины преклонялись перед ним, многие оказывались жертвами страстных чувств, а истории о роковых увлечениях стали частью легенды о нем.

В 1924 году Брюсов скончался от воспаления легких. До последних минут жизни рядом с ним была его преданная и самоотверженная супруга.

…В жизни Блока была еще одна женщина — та самая демонесса Зинаида Гиппиус, о которой уже упоминалось выше. С блистательно красивой и уверенной в себе дамой поэт чувствовал себя тревожно, ее известный всему Петербургу острый язычок не раз ранил его самолюбие.

Ты с бедной человеческою нежностью

Не подходи ко мне.

Душа мечтает с вещей безудержностью

О снеговом огне, —

высокомерно писала поэтесса об Александре Блоке, привыкшем к безусловному женскому поклонению [37].

Валерий Брюсов посвятил Зинаиде Гиппиус стихи, которые, по его мнению, отражали ее циничное отношение к жизни и ту сомнительную религиозность, которую она упорно проповедовала. Несмотря на критические намеки, ей эти стихи понравились, она даже с лихой гордостью сама их декламировала:

Неколебимой истине

Не верю я давно.

И все моря, все пристани

Люблю, люблю равно.

Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И Господа, и дьявола

Равно прославлю я…

Когда ей задавали вопрос, действительно ли для нее равны Господь и дьявол, она дерзко отвечала: «Ну конечно! Не все ли равно, славить Господа или дьявола, если хочешь — и можешь — славить только Себя? Кто в данную минуту как средство для конечной цели более подходит, того и славить».

Язвительный ум Гиппиус не смог оставить без ответа это поэтическое посвящение, и она в нескольких строках решила выразить свое мнение об авторе:

…Но всех покоряя, ты вечно покорен:

То зелен, то красен — то розов, то черен…

Она намекала на то, что поэт постоянно менял художественные стили, виды деятельности и политические взгляды, так же легко вступал в отношения с разными женщинами и безжалостно бросал их. В петербургских салонах обсуждали составленный им «донжуанский список» под названием «Прекрасные дамы». Со свойственной ему научной педантичностью он поделил рукопись на разделы:

«Я ухаживал»

«Меня любили»

«Мы играли в любовь»

«Не любя, мы были близки»

«Мне казалось, что я люблю»

«Я, может быть, люблю»

И наконец:

«Я люблю», где было лишь одно имя.

Каждой из многочисленных женщин своего списка Брюсов посвящал изящные стихи, полные загадочных символов и колдовских знаков.

Однако все та же Гиппиус говорила: «Самые “страстные” стихи его — замечательно бесстрастны: не Эрос им владеет. Ему нужна любовь всех mille etres (от фр. «тысяча существ»); и ни одна из них сама по себе…»

Но однажды даже он, с его черствой душой, живущий по принципу «Чтобы стать поэтом, надо отказаться от жизни», испытал страх. Правда, цена за такое прозрение оказалась слишком высокой — человеческая жизнь.

Женщины из «донжуанского списка», как правило, пытались соответствовать странным стихам Брюсова и, как в немом кино декаданса, заламывали себе руки, падали от чрезмерной чувствительности в обморок и грозились убить себя. Впечатлительные молодые поэтессы принимали сладострастные строки за истинную любовь, не зная, что поэт помещал их в своем «донжуанском списке» в раздел «Мы играли в любовь».

Позже на могильном камне одной из них, Надежды Львовой, будет высечена эпитафия: «Любовь, которая ведет нас к смерти» — строчка из Данте. Хотя можно было бы поместить туда ее собственные стихи:

Мы празднуем мою близкую смерть.

Факелом вспыхнула на шляпе эгретка.

Вы улыбнетесь… О, случайный! Поверьте

Я — только поэтка [62].

Пистолет, из которого застрелилась «поэтка», один раз уже дал осечку: в тот раз он был в руках единственной женщины из раздела «Я люблю».

Автора «донжуанского списка» Валерия Брюсова в Петербурге называли колдуном и магом не только за пристрастие к спиритическим сеансам, но главным образом за то, что его глаза, густо окаймленные черными ресницами, волшебным образом действовали на женщин. Он, как опытный сердечный факир, выбирал из «тысячи существ» ту, которая нужна была ему в данный момент для эмоциональной подпитки. Его вампирический взгляд не мог пропустить экзальтированную богемную Нину Петровскую, которая писала: «Моя любовь то, что называют “безумием”. Это бездонная радость и вечное страдание. Когда она придет, как огненный вихрь, она сметет все то, что называется жизнью» [76].

Ее «огненный вихрь» уже крутил над писателем Бальмонтом и втянул в себя, как торнадо, поэта Андрея Белого, который, боясь бурных объяснений и безумных поступков любовницы, сбежал из столицы в Нижний Новгород. В Москве в поэтических салонах по этому поводу шептались: «Наш ангел устал от нее».

Приятель Белого по поэтическому цеху Валерий Брюсов, которого называли «поэт-демон», замыслил с помощью сеанса черной магии посодействовать женщине в ее яростном желании вернуть любовника. Но, почувствовав собственную потребность в страстном неистовстве подопечной, решил не привлекать потусторонние силы, а воспользоваться своим проверенным мужским волшебством. Сама писательница Нина Петровская, как обычно, высокопарно отразила в воспоминаниях этот момент: «В ту осень В. Брюсов протянул мне бокал с темным терпким вином, где, как жемчужина Клеопатры, была растворена его душа, и сказал: “Пей!” Я выпила и отравилась на семь лет…» Эта история как начиналась по-декадентски вычурно-театрально, так и закончилась в этом же духе — только нарочито трагически. Нина прекрасно понимала, какие качества привлекают в ней поэта, и, насколько могла, усиливала свои и без того болезненно страстные особенности.

«Во мне он нашел, — пишет Нина, — оторванность от быта, душевную бездомность, жажду смерти — все свои поэтические гиперболы».

Целых семь лет жить в театрально преувеличенном накале страстей могли только крайне экзальтированные творческие натуры. Они не только общались в гипертрофированно страстной манере, но почти ежедневно обменивались письмами такого содержания: «Ты вознесла меня к зениту моего неба, — писал поэт возлюбленной. — И ты дала мне увидеть последние глубины, последние тайны моей души» [18]. Нина не отставала от поэта и, не снижая градус пафоса, отвечала: «Второй раз я бросила мою душу в костер и вот сгораю, чувствую, что второй раз не будет воскресения».

Несмотря на многочисленные страстные романы, Брюсов всю жизнь прожил с одной женой, абсолютно покорной, неприхотливой женщиной, напрочь лишенной романтичности. Пожалуй, только имя у нее было религиозно-поэтическое — Иоанна. Как говорила о ней искрометная Зинаида Гиппиус, «необыкновенно обыкновенная».

Многоликому Брюсову вполне комфортно было существовать в нескольких диаметрально противоположных измерениях. В одном его мире бушевали страсти и неистовство, в другом он находил отдых от этих безумий в полном покое и комфорте. Даже искренне влюбившись, он сохранял трезвый ум и ни разу не дал себе слабину хотя бы только помыслить об изменении устоявшейся, удобной для него жизни. Главной его страстью были вовсе не женщины — они являлись лишь эмоциональным фоном для его занятий творчеством. Даже себя он любил по-особенному, словно отражение через созданное им произведение, прочитанную книгу.

Свою первую книгу он назвал «Шедевры», а вторую — многозначительно — «Это Я». Такому крайне сконцентрированному на себе человеку была нужна не жена, а служительница гения, посвящающая свою жизнь без остатка только его потребностям. Вот как он рассуждал на эту тему: «Мне случалось проводить ночи с женщиной, которая рифмовала не хуже меня, и на постели мы вперегонки слагали строфы шуточных поэм. Но ни одну из таких я не желал бы иметь постоянной подругой. Мне нужен мир, келья для моей работы».

Брюсов женился на гувернантке своей сестры. От наблюдательного ока поэта не ускользнуло, как заботливая девушка благоговейно и трепетно относится при уборке к его рукописям. Сначала вокруг судачили, что он взял в жены слишком уж простую женщину. Брюсов считался одним из самых интеллектуальных литературоведов, знал девять языков, даже древнегреческий и латынь. Кроме того, он серьезно увлекался математикой и мистикой, что придавало ему флер загадочности. Через некоторое время в его же кругу стали говорить: «А ведь он женился по расчету. Очень уж математически точно он рассчитал свои потребности от личной жизни». И действительно, в его дневнике того периода есть такая запись: «Почему я решаюсь жениться? Одиночество томило, давило. Расходов не будет больше (полагается, что детей не будет). Она покорна, неприхотлива и немножко любит меня (будет любить еще больше, я об этом позабочусь и сумею)» [16].

Все именно так и оказалось. Что касается измен мужа, то жена заранее прощала ему все многочисленные похождения. Ее страдания во время чтения поэтических строк, посвященных другим женщинам, в расчет не брались. Не жене он посвящал такие чувственные стихи:

Ты — женщина, ты — ведьмовский напиток!

Он жжет огнем, едва в уста проник;

Но пьющий пламя подавляет крик

И славословит бешено средь пыток.

Ты — женщина, и этим ты права…

Жена старательно переписывала его страстные стихи, сама относила в редакции и затем слушала, как муж, не сводя взгляда с очередной пассии, декламирует эти строки на литературных средах, которые проходили в их доме.

Вызывающе жаркий роман с Ниной Петровской не ограничился стихами. Он вылился в одно из самых значительных произведений эпохи символизма — роман «Огненный ангел». Прообразами главных героев стали сам Брюсов, Нина и Андрей Белый. Автор перенес действие туда, куда влекли его мистические настроения, — в XVI век, в Германию. Чтобы напустить побольше таинственного тумана, он объявил, что является лишь переводчиком найденной средневековой рукописи. И здесь мы должны снять шляпу перед ним как перед ученым-филологом. Брюсов настолько точно передал дух той эпохи, существующие в то время традиции и даже схему улиц Кельна XVI века, что даже немцы, прочитавшие роман, не заподозрили фальсификации и поверили, что автором является их предок, живший в те далекие времена. По глубинным смыслам роман отражал текущую эпоху декаданса, но она, как ни странно, была созвучна с европейскими реалиями литературы Средневековья: с прекрасными ведьмами, увлечением черной магией, нарочитым сумасшествием и, конечно же, смертью главной героини. В своем дневнике еще в 1893 году Брюсов записал: «Декадентство. Да! Что ни говорить, ложно ли оно, смешно ли, но оно идет вперед, развивается, и будущее будет принадлежать ему, особенно когда оно найдет достойного вождя. А этим вождем буду Я! Да, Я!»

К моменту выхода романа в 1907 году декадентство, его «путеводная звезда в тумане», действительно стало очень модным течением, а сам Брюсов — мэтром этого стиля и признанным лидером символизма.

Большую роль в восприятии обществом этого странного явления сыграла личность самого Брюсова. Все эти эксперименты с малопонятными символами и слащавыми восторгами исходили от человека высокообразованного, а потому не отвергались сразу. Читатели, как это часто бывает, не доверяли своему вкусу, пытались делать вид, что разбираются в новшествах, а позже, постепенно привыкая к этим экспериментам, действительно принимали их.

Вместе с завершением романа «Огненный ангел» подходил к концу и реальный роман писателя с Ниной Петровской. Их отношения из ярко горящего пламени, питающего страсти в его книжном романе, постепенно превращались в едва тлеющий уголек. Нина по законам жанра все чаще картинно демонстрировала сцены умирания, голодала и устраивала скандалы приходившему спасать ее Брюсову. Однажды, войдя в роль героини его романа, которая была одержима дьяволом, Нина, «словно ядра из баллисты», стала бросать в него стулья и лампы. Она чувствовала, что как только Брюсов закончит написание своей книги, то и она перестанет быть ему нужной. И действительно, не в силах больше продолжать экзальтированные отношения с Ниной, писатель умертвил свою героиню Ренату.

Единственное, что могло заглушить душевную боль женщины, — это модный в то время препарат морфий. Нина, лежа в наркотическом забытье, часто бормотала какие-то нескладные строчки из романа про несчастную любовь Ренаты и проклинала Руперта — героя романа Брюсова, прообразом которого был он сам.

Однажды Нина, очнувшись от навязчивых болезненных сновидений, поднялась с постели и начала прихорашиваться. Она надела самое красивое платье и положила в муфту маленький бельгийский браунинг, который как оригинальный сувенир подарил ей когда-то любовник. Затем решительно направилась в Малую аудиторию Политехнического музея — туда, где в это время Брюсов читал лекцию. Войдя в зал и не обращая внимания на окружающих, Нина подошла к лектору, неспешно достала браунинг и почти в упор выстрелила в него. Этой пулей она хотела поставить точку в его жизни — такую же жирную, какую он поставил в последнем предложении своего романа. Курок щелкнул, но браунинг не выстрелил: он дал осечку.

Вскоре Нина уехала из Москвы; для Брюсова это было большим облегчением, и, вопреки своей привычке отпускать женщин не прощаясь, он даже приехал на вокзал проводить ее. В купе они молча выпили коньяк прямо из горлышка, а когда Брюсов уже стоял на перроне, с нетерпением ожидая отхода поезда, Нина с яростью выкрикнула ему из окна:

— Убей еще чью-нибудь жизнь! По-моему, от этого ты расцветаешь…

Брюсов довольно быстро забыл эти обидные слова бывшей возлюбленной, он всегда жил по принципу «Спящий в гробе, мирно спи, жизнью пользуйся, живущий».

Вскоре писатель подарит знаменательный пистолет следующей даме сердца — Надежде Львовой. Этой женщине он уже не посвящал романы, разве что несколько коротких стихотворений. Таких же коротких, какой оказалась ее жизнь. В руках Надежды браунинг произвел смертельный выстрел — прямо в сердце.

После ее смерти какой-то шутник-циник написал в городской газете статью «Не дарите женщинам револьверы». Хотя, на мой взгляд, ее правильнее было бы назвать «Не дарите женщинам иллюзии».

Один из лучших портретов Валерия Брюсова был написан в сумасшедшем доме полуслепым, умирающим от сифилиса гениальным Михаилом Врубелем. Это была последняя его работа, последний «Демон» художника. Понимая, что слепнет, он очень спешил: ему хотелось разобраться в этом настоящем демоне во плоти — в какой-то мере он видел в поэте отражение себя из прошлого. Когда оставалось прописать последние детали, художник перестал различать даже контуры портрета, поэтому прекратил работу над картиной. Но в Третьяковской галерее именно возле этого неоконченного портрета можно увидеть толпы посетителей. Люди не всегда осознают, какая мистическая сила притягивает их взгляды к смелым мазкам, через которые художнику удалось передать самую суть Брюсова.

Врубель занимает особое место в декадентском искусстве; Блок точно отметил: «Проклятую цветную легенду о Демоне создал Врубель, должно быть глубже всех среди нас постигший тайну лирики и потому — заблудившийся на глухих тропах безумия». Картины Врубеля из серии «Демон» — это цветная изобразительная формула, вобравшая в себя все прогрессивные творческие идеи того времени. Будучи приверженцем философии Ницше, художник по-особому остро ощущал настроение общества, пребывающего в неопределенности и поисках выхода. Врубель впервые смог передать на холсте и объединить лик Ангела и Демона в одно сверхсильное существо, которое безмерно страдает и ищет выхода своей истерзанной душе.

Во время работы над картиной в письме к отцу он описывал Демона как духа не столько злобного, сколько страдающего и скорбного, при всем властного, величавого. Отчетливее всех выразил связь врубелевского Демона с настроениями мятущейся интеллигенции его «альтер эго в поэзии» Александр Блок: «Демон Врубеля — символ нашего времени, ни ночь, ни день, ни мрак, ни свет… Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать…»

Лицу Демона присуща некая андрогинность — этот ход, по мнению художника, должен был донести важную мысль о том, что страдания свойственны всем в равной мере. Если смотреть только на голову, то не сразу понятно, кому принадлежат эти выразительные глаза — мучающемуся в поисках истины мужчине или терзающейся от неопределенности женщине. Многие видят в этом существе самый момент перехода от Демона к Ангелу. Прошло время, когда все считали, что Демон — это падший ангел, в истерзанном войнами и кризисами обществе многие вещи стали восприниматься по-другому. Добро и зло поменялись местами, этические и нравственные нормы часто заменялись своим антиподом. То, что еще недавно считалось грехом, теперь причислялось к творческим поискам свободы мысли и восхищало как бескомпромиссная борьба со всем устарелым миром.

Врубель увлекся темой добра и зла, когда ему предложили сделать иллюстрации к поэме М. Лермонтова «Демон». Он долго рассуждал о том, как можно по-новому подойти к образу Сатаны, который обращался к Тамаре с такими соблазнительными для девушки словами:

Я опущусь на дно морское,

Я полечу за облака,

Я дам тебе все, все земное —

Люби меня!.. [60]

В поэме Лермонтова, написанной в самом начале XIX века, Сатана и Бог были определенно противоположными сущностями, и поступок Тамары, поддавшейся своим чувствам к отверженному Демону, вызвал в обществе бурю негодования. И вот наступил век двадцатый, перед Врубелем на стуле сидел настоящий Демон, погубивший не одну женскую душу, однако теперь его поведение не осуждалось, многих творческих людей восхищал этот человек, они даже называли его «богом искусства».

Сам Врубель прошел мучительный путь к пониманию божественных истин. Когда он расписывал Кирилловский храм в Киеве, то относился к работе без всякого христианского благоговения, даже Богоматери с младенцем, вопреки всем канонам, придал лик своей возлюбленной Эмилии Праховой. Однако следует отметить, что даже этот кощунственный поступок не растопил сердце избранницы. Чтобы заглушить душевную боль, отверженный художник изрезал ножом собственную грудь: глубокие шрамы на всю жизнь остались у него не только на теле, но и в душе. После неудавшейся отчаянной любви Врубель бросился в пучину безудержного пьянства и разгула, что обернулось серьезными последствиями и позором «плохой болезни».

Прикованный к больничной койке, он впервые задумался о своей беспорядочной жизни и неверующей душе. Судьба словно пощадила его за талант и неистовое трудолюбие, сделав ему щедрый подарок. Художник страстно полюбил очаровавшую его своим голосом певицу частной оперы Саввы Мамонтова. Именно ее чистый образ он изобразил в прекрасной картине «Царевна Лебедь». Искренняя любовь этой чудесной женщины излечила Врубеля от физических недугов, а еще избавила его душу от демонов. Он перестал не только рисовать их, но даже и думать об этих существах, преследовавших его долгие годы.

Художника все чаще стали видеть за работой над картинами на религиозные темы: именно в этот период появляются знаменитые полотна «Шестикрылый Серафим» и «Видения пророка Иезекииля». Художник становится буквально одержим мыслью о необходимости искупления прежних грехов. На заднике одной из картин Врубель написал: «В течение моих 48 лет я полностью утратил (особенно в портретах) образ честной личности, а приобрел образ злого духа; потратил свой талант».

Но его «Демон» стал уже настолько популярен, что властвовал над умами интеллигентной публики целой эпохи. В теле Шаляпина он триумфально ворвался даже на оперную сцену. Готовясь исполнять партию Демона в опере Рубинштейна, певец тщательно изучал все картины Врубеля. Ему удалось талантливо воплотить коварную мысль художника о том, что Бог и Дьявол суть одно и то же. Эта роль не только принесла грандиозный успех Шаляпину, но и, к ужасу художника, с новой силой возбудила в публике интерес к его картинам этого цикла.

И вот настало новое испытание: к художнику пришел Брюсов, которому не нужно было, как Шаляпину, вживаться в эту роль. Феноменальная популярность поэта во многом объяснялась как раз тем, что его витиеватые декадентские стихи, словно детали пазла в общую картинку, вошли в те времена, когда обществом стал востребован гибридный образ добра и зла. Брюсов понимал, что нащупал болевую точку, и умело использовал свой талант в нужном направлении. Собственные силы он не растрачивал на муки сомнений, поскольку способен был поклоняться любому богу, который был в почете в данный момент. Не об этом ли его стихи?

Мой дух не изнемог во мгле противоречий,

Не обессилел ум в сцепленьях роковых.

Я все мечты люблю, мне дороги все речи,

И всем богам я посвящаю стих.

Врубель, работая над портретом, с трудом постигал сущность Брюсова, именно поэтому художник никак не мог уловить главное в своей модели. С одной стороны, красивые талантливые стихи Брюсова ему очень нравились, с другой — он чувствовал, что душа поэта никак не отзывается на его личное духовное перерождение. Сам Брюсов в воспоминаниях довольно холодно написал о страданиях художника: «Очень мучила Врубеля мысль о том, что он дурно, грешно прожил свою жизнь и что, в наказание за то, против его воли, в его картинах оказываются непристойные сцены…»

Когда Брюсов увидел последний, незаконченный, вариант портрета, где он со скрещенными на груди руками будто закрывается от цепкого взгляда художника, то воскликнул: «Я словно в зеркало смотрюсь!»

Этот портрет Брюсова можно было бы дополнить его словами о себе: «За Бога, допустим, процентов так сорок; и против процентов так сорок; а двадцать, решающих, — за скептицизм».