Любовь вслепую или Помощница для Дракона (СИ)

ЭПИЛОГ

АМЕЛИЯ

— Быстрее. Ноги выше! Еще четыре круга! — его голос, привыкший командовать батальонами, гремел в утренней тишине стадиона.

— Я… больше… не могу… — сбилась на шаг, чувствуя, как горят легкие от продолжительного бега, а в мышцах ног ноет тупая, знакомая боль. — Я больше не ваш помощник, ректор Армор, — проговорила, бросая взгляд на бегущего рядом мужчину, который даже не вспотел, лишь его дыхание стало чуть глубже.

На академическом стадионе никого не было. На север пришла долгожданная весна и все адепты и большинство преподавателей после пышного весеннего бала разъехались по домам на праздники.

— Да, — согласился Барретт, остановившись рядом, его высокая, мощная фигура заслонила низкое утреннее солнце, — Теперь ты моя жена. И именно поэтому ты должна быть выносливой и сильной, чтобы удерживать и контролировать свой дар. Напоминаю, что ты одна из отстающих адепток первого курса.

Что есть — то есть. Но я исправлюсь. Я не родилась с магией и мне труднее дается ее освоение.

Все в Академии знали, что мы истинная пара. Но это не мешало многим молодым адепткам засматриваться на привлекательного ректора, каким Барретт, несмотря на прошлое и шрамы, бесспорно, был. Его харизма, власть и та самая, опасная аура дракона делали свое дело. Иногда его высокомерие и властность, доставшиеся в наследство от генеральского прошлого, ужасно злили.

Вот как сейчас.

Захотелось зарычать, как дракон, хоть я им и не являлась. Но дар внутри отозвался легким, ледяным шипом раздражения.

— Я ведьма, вряд ли Эйра наматывала круги по лесу…

Барретт улыбнулся, и в его глазах, обычно таких строгих на тренировках, мелькнула знакомая, опасная искра. Он сделал шаг ближе, и от него повеяло жаром, не от бега, а от того внутреннего огня, что всегда тлел в нем.

— Ами, — произнес он тише, и его голос стал тем хриплым, интимным шепотом, от которого у меня по спине пробежали знакомые мурашки, — я знаю какой ты можешь быть выносливой, — он усмехнулся, а у меня как обычно от его горячих намеков вспыхнули щеки. Его жаркие ночи выматывают сильнее любой тренировки.

— Те выматывания нравятся мне куда больше… — призналась смущенно.

— Мне тоже, поверь. Но, к сожалению, мы не можем ограничиться только ими. Дар требует дисциплины, а тело — силы. Но раз уж ты так прекрасно умеешь уговаривать… Два последних круга. И потом — полетим домой. Пока Ханна на занятиях по рисованию, — мы отправили ее учиться рисовать, чтобы она могла изображать свои видения.

— Эй! Это нечестно! Это будет утроенная нагрузка! Сначала ты меня измучаешь, а потом…

— Сама напросилась, — перебил он, и прежде чем я успела среагировать, его ладонь хлопнула меня по мягкому месту, не больно, но достаточно звонко и вызывающе для ускорения. — Шустрее, адептка Армор!

Я фыркнула, но сорвалась с места, набирая скорость. Ветер свистел в ушах, трепля все еще короткие пряди волос. Солнце грело спину, а где-то впереди, фигурально и буквально, бежал он — мой дракон, мой ректор, мой муж. Наш путь был далек от простого, наша жизнь — странный сплав магии, политики, учёбы и безумной любви.

После нашей первой ночи во дворце Аловиста, я приняла дар, и мы полностью укрепили истинность. Лейден оказался прав: само по себе единение было ключом, но наутро мне стало дурно. Мир плыл, в груди клокотал ледяной ураган, пытаясь вырваться наружу, а кожа то покрывалась инеем, то обжигалась внутренним жаром. Но, в отличие от того кошмара, я оставалась в сознании. Мы были не одни и нам помогали. Северная ведьма Озима, жена Лейдена, учила меня чувствовать структуру магии внутри, дышать вместе с ритмом холода, не бороться с ним, а направлять. А Барретт через нашу связь то вливал в меня волны согревающей энергии, когда лёд пытался захватить контроль, то, наоборот, слегка «приглушал» собственный жар, чтобы не спровоцировать конфликт. Было невыносимо трудно.

Но вместе мы справились.

Целый месяц мы были под неусыпным наблюдением Лейдена и Озимы. Пока, наконец, я сама не научилась худо-бедно справляться. Не управлять в полной мере — о, нет, до этого было ещё далеко, — но хотя бы удерживать дар от спонтанных, опасных выбросов и отличать его «голод» от собственных эмоций.

И эти эмоции… они предательски менялись под влиянием дара. Иногда я впадала в отрешенность, о чём и предупреждала Озима. Мне не хотелось ни близости, ни вообще прикосновений. Меня неудержимо притягивало одиночество, душа словно заполнялась метелью. В такие дни я могла часами сидеть у окна, смотря в пустоту. Барретт, к его чести, давал мне время. Он чувствовал это через связь. Но он никогда не оставлял меня надолго. Он всегда вытягивал меня обратно. К теплу. К жизни. К себе. Иногда я злилась на это, чувствуя, как его вторжение рвёт хрупкую, холодную паутину покоя. Я даже бросалась на него с кулаками, во мне вскипала слепая, холодная ярость, и он просто… сдерживал меня, молча, пока буря не утихнет.

А иногда эмоции гасли, словно выключались. Я была равнодушна к происходящему вокруг. Радость, грусть, страх — всё это накрывалось толстым, прозрачным ледяным куполом. Но в такие моменты ко мне всегда пробивалась острая тоска. Её нить была тонкой, но она всё же находила лазейку к сердцу. И я цеплялась за эту нить и шла за ней, пока не приходила к горячему очагу — к тому месту в душе, где жила наша связь, где хранился его образ. И там я вспоминала, что моё сердце принадлежит мужчине, который меня любит. И что я люблю его — безумно, безмерно, вопреки льду и разуму.

Наша связь помогала. Без нее я бы не справилась. Без нее бы я умерла. Еще тогда у Ока… Однажды мне приснилась Эйра. Не ужасная, искажённая болью старуха, а женщина в расцвете сил, с печальными, мудрыми глазами цвета зимнего неба. Она не просила прощения. Она просила беречь её наследие. «Мой род прервался, — говорила она, — Но магия не должна иссякнуть. Она — часть мира. Я не желала тебе зла, дитя. Всё, что я сделала… я надеялась на благополучный исход». Все же она не просто так заранее напоила Барретта моей кровью… Она рассчитывала на нашу связь, на его силу, на мою волю. Как всё могло обернуться иначе… лучше не думать.

Хотя это применимо и ко всей моей истории. Не решись я на побег, ничего бы этого не было. Я была бы женой Олдмана. Этого старого извращенца…

Кстати, о нем…

Когда мы полетели к себе, чтобы уладить все формальности, собрать оставшиеся вещи и окончательно переехать жить на север, как того требовали монархи и наша собственная судьба, мы узнали новость о нем. Олдман умер.

Я боялась, что Барретт навредит ему и у него могут быть проблемы, но все разрешилось само, марать руки о него не пришлось. Время все расставило на свои места.

И умер этот человек, как и жил, — из-за своих же неуёмных, грязных желаний. История, ходившая по округе шёпотом и смешками, была такова: новая, молодая любовница оказалась для него слишком… энергичной. Он скончался от разрыва сердца прямо под ней, во время одного из своих изощрённых «сеансов». Ирония судьбы была в том, что этой «любовницей» оказалась… Тиана. Моя сводная сестра. Флоре так и не удалось выдать свою дочь за Олдмана замуж. Брак с человеком без намёка на драконью кровь был для него немыслим. Но от такого временного утешения он, судя по всему, не отказался.

Видимо, после моего побега, когда он искал, на ком сорвать злость и кому продемонстрировать свою «мужскую силу», он много времени проводил в нашем бывшем доме. И они сблизились. Тиана всегда умела пускать в ход своё показное очарование, томные взгляды и наигранную невинность. Я прекрасно помнила ту книгу с пикантными гравюрами, что она вручила мне после помолвки. Она знала, чем можно заинтересовать и возбудить мужчину. А Олдман, судя по всему, был не против таких игр. Вот только его старческое сердце не выдержало таких «экспериментов» и непосильной нагрузки.

Флора и Тиана были довольны. Они примерно на это рассчитывали, намериваясь выдать меня за него. Только я, наивная, не понимала как устроена жизнь и не понимала своего счастья. У нас с ними понятия о счастье сильно разнились. Но не мне их судить. Официального брака не было, а вот наследник, как выяснилось, появится через несколько месяцев. Моя мачеха теперь с азартом собирается урвать положенную часть наследства для будущего внука или внучки. Она, конечно, думала, что взрослые дети Олдмана от предыдущих браков, сами довольно состоятельные, не будут так рьяно бороться за его деньги. Но оказалось, денег мало не бывает. Ей придётся посудиться с ними, и, зная её настойчивость, хватку и полное отсутствие стыда, я не сомневалась — она с Тианой своего добьются.

Только за всеми этими «благими» делами — охотой на наследство и устройством жизни Тианы — Флора совсем мало уделяла внимания Лилиан. Моей младшей, чистой души, сестре. Это меня злило больше всего. Барретт, как и обещал, оплатил её обучение в лучшем пансионате в столице. У Флоры все деньги были «в планах» и «в будущем», а Лилиан нужна была забота сейчас. Я была уверена, что смена обстановки пойдёт девочке на пользу. Она очень общительная, добрая и светлая, и ей действительно лучше держаться подальше от такой корыстной, удушающей атмосферы дома. Мне не хотелось, чтобы сестра становилась похожей на мать или Тиану. Но и забрать ее к себе я не имела права. Так что пришлось найти компромисс. Я забирала ее на каникулы. Мы Флорой договорились, что поделим ее выходные пополам.

Когда сестра подрастет и если сама захочет жить с нами, то мы с радостью ее примем. Наш дом открыт для нее.

Малышка Ханна уже живет с нами, как наша родная дочь. Она называет нас мамой и папой. Поначалу каждый раз, слыша это слово, обращённое ко мне, моё сердце ёкало от странной смеси нежности, ответственности и лёгкого страха. Но к хорошему привыкаешь быстро. Это какое-то особенное счастье — видеть, как её глаза загораются, когда она прибегает рассказать о своих детских открытиях, чувствовать, как её маленькая рука доверчиво вкладывается в твою, слышать её смех, который звучит в нашем доме.

Хотя с ней, конечно, непросто. Она не обычный ребёнок. Она — провидица, и её дар, как и мой, требует особого подхода. Она бывает сбегает из дома, ведомая своими видениями, смутными предсказаниями, которые она ещё не умеет толком объяснить. Ищет того, кому они предназначаются. Как когда-то нашла нас, предостерегла и спасла.

Теперь её интуитивные походы стали частью нашей жизни.

И в этом нам неожиданно помогает Гложун. Напитанный излишками моей магии, он перестал быть зловещей ночной нечистью. Он стал появляться и днём, приняв более плотную, почти материальную форму. И сейчас он больше походил не на нечисть, а на ленивого, пушистого, полупрозрачного кота угольного цвета со светящимися янтарными глазами. Он стал любимым питомцем Ханны. И что самое главное — когда она «сбегает» по зову дара, Гложун направляется с ней. Он стал её магическим спутником и защитником, чутко реагирующим на опасность. В этом вопросе он незаменим, и теперь мы можем быть спокойнее, зная, что он с ней.

А нянечкой у нее работает… Глория.

Барретт был шокирован, что я взяла на работу девицу легкого поведения, но интуитивно чувствовала, что поступаю правильно.

Я встретила ее в городе, она долго смотрела на меня, принимая за сестру Амаля, но я ей все рассказала, заходя в гости.

— Так вот какие тайны ты хранил, загадочный Амаль!

Я предложила ей работу — честную, уважаемую, с крышей над головой и достойной оплатой. Помогать с Ханной, вести хозяйство в нашем доме при Академии. Она не верила, думала, что я шучу, а потом все же приняла, и в её глазах я впервые за всё наше знакомство увидела не цинизм, а надежду.

Теперь она живет у нас вместе со своей младшей сестрой Кайрой, тихой, болезненной девочкой, о которой она заботилась одна. Дом у нас большой — просторная резиденция ректора, доставшаяся нам вместе с должностью.

Повар Барт тоже переехал с нами. Мы в помощницы ему взяли северянку Хильду, с которой они быстро нашли общий язык и не только… Теперь блюда бывают пересолены не из-за призраков. Ох уж эти влюбленные, но кому как не нам их понять и простить…

Места хватит всем!

Академию «Огня и Льда» открыли в честь долгожданного перемирия, ставшего полноценным мирным договором. Это был не просто образовательное учреждение, а живой символ нового времени — смелый эксперимент, призванный переплавить вековую вражду в знание. Место для неё выбрали не случайно. Она стояла прямо на том самом месте, где находится источник «Ока Вечной Зимы», чей магический геод стал яблоком раздора. Теперь священное для севера и вожделенное для юга место было нейтральной территорией, а его энергия, должным образом стабилизированная и канализированная, питала магические лаборатории и защитные купола Академии.

Барретта назначили ректором. Именно этого потребовал король Генрих, чтобы мы контролировали Око.

Ох, и сложно было Барретту вначале.

Первые месяцы были невыносимы. Большинство преподавателей были ледяные драконы, из которых многими он воспринимался как вражеский генерал. Огненные тоже прибыли. Френсиса Барретт тоже звал работать к нам в Академию, но он отказался. Сказал, что ему тошно на севере.

Муж возвращался домой поздно ночью. Он почти не говорил, но я чувствовала его ярость и глубокую, выматывающую усталость через нашу связь. Он был драконом, загнанным в клетку протоколов, интриг и предубеждений. Иногда я заставала его стоящим у окна нашей резиденции, смотрящим в сторону юга, и в его позе читалась такая тоска по простому, ясному миру приказов и сражений, что сердце сжималось.

Но Барретт Армор не был тем, кто сдаётся. Он сражался. Не огнём и сталью, а упрямством, холодным расчётом и неожиданной дипломатией. Он изучал северные традиции досконально, уважал их святыни, лично общался с каждым скептически настроенным преподавателем, выслушивая их претензии. Он не оправдывался за прошлое — он предлагал будущее. Он был жестоко справедлив, не делая поблажек ни южанам, ни северянам, и постепенно, очень медленно, это начало приносить плоды.

То, что он истинный ведьмы с северным даром, тоже повлияло. Наша связь была уникальна. Северяне понемногу начали видеть в нём не просто врага, а мужа своей ведьмы, человека, которого магия их же земли признала достойным. Это был странный, магически обоснованный аргумент, но он работал.

Мы выполнили свое обещание и перед доктором Генрихом. Барретт расплатился и деньгами, хотя он отказывался, и диссертацией. Доктора включили в группу ученных, исследовавших нашу связь. Он был крайне доволен этим фактом, что ему было позволено принимать в этом историческом событие участие.

До официальной свадьбы Барретт точно бы не дотерпел. Ее пришлось играть уже у нас, так как огненных храмов на севере нет.

Я была самая счастливая невеста. Мы никого не звали. Флора привела Лилиан. Свидетелем выступал Френсис, который все никак не мог поверить, что тот тщедушный помощник и я одно лицо.

— Да не может быть! — восклицал в полном изумлении.

И лишь улыбалась на все его слова.

Френсис чувствовал себя неловко, учитывая теперешний мой статус и наш с ним последний разговор о необходимости мужчине снимать напряжения. Но я деликатно о нем не напоминала.

На мне было элегантное белоснежное платье, волосы за месяц чуть отрасли, обрамляя лицо вьющимися прядями, придавая мне женственности. Я вплела в них цветы жасмина, которые так любит мой мужчина.

Церемония была короткой, лишённой пышных церемоний. Мы обменялись с Барретом клятвами — не теми, что написаны в старых фолиантах, а своими.

— Я беру тебя, Барретт Армор, в мужья. В огонь и в лёд, в радость и в горе, в полёт и в покой. Я твоя навеки. Никакая магия, ничто в этом мире не разлучит меня с тобой.

— Я беру тебя, Амелию Элфорд, в жёны. Ты моя истина, мой свет в темноте, мой покой в буре. Я твой навеки. Перед людьми, богами и самой сутью этого мира. Куда ты — туда и я.

По факту мы уже были мужем и женой перед лицом высших сил с той самой ночи. Но все же решили провести и эту человеческую церемонию. Чтобы запечатлеть наш союз не только в магии, но и в памяти сердца. Это был финальный штрих, превращавший нашу бурную, опасную историю в прочную, нерушимую реальность. И когда он поцеловал меня, уже как свою законную жену, в этом поцелуе не было страсти первой ночи, а была глубокая, тихая радость обретённого дома, который мы нашли друг в друге, вопреки всему.

Весна здесь хоть и короткая, но какая-то особенная.

Даже холодный дар отзывается на нее. У меня на предпоследнем круге открылось второе дыхание. Я вдохнула полной грудью этот весенний воздух — свежий, резкий, пьянящий — и внезапно, вопреки всей усталости, захотелось пофлиртовать. Озорство вырвалось наружу вместе с улыбкой.

— Вообще-то, Барретт Армор, — крикнула я ему, слегка запыхавшись, но с игривой ноткой в голосе, — вы задолжали мне свидания? — усмехнулась, продолжая бежать, окрыленная любовью.

— Чем не свидание? — парировал он, замедляя шаг, чтобы поравняться, обводя рукой стадион, — Природа, солнце… Ты и я…

Я покачала головой.

— Погоди, — он хитро прищурился.

Барретт чуть отбежал вперёд, скрываясь за небольшой постройкой и возвращаясь ко мне, держа в руке нежный, сиреневый колокольчик — один из первых, рискнувших расцвести в этой суровой земле.

— Цветы, — протянул его мне, — И поцелуи… — обвил талию руками и припадая к моим губам.

Не знаю, что ждет нас впереди. Я научилась жить сегодняшним днём, наслаждаясь тем, что имею здесь и сейчас. Солнцем на коже после долгой зимы, смехом Ханны, шипение Гложуна, тяжёлой, надёжной рукой Барретта на моей талии, когда мы засыпаем.

И я даже подумать не могла, не смела даже в самых смелых мечтах представить, что обрету своё настоящее счастье именно на севере, и ни с кем иным, как с Барреттом Армором!

Я посмотрела на его профиль — сосредоточенный, сильный, с тенью усталости в уголках глаз, которую видел только я.

— Ты… — начала осторожно, — …не жалеешь, что теперь не боевой генерал? Что твоё поле битвы — это кабинеты, учебные планы и бесконечные совещания, а не небо и линии фронта?

— Нет, Ами. Я отдал свой долг. Короне, империи... Я заплатил за это сполна — болью, позором, годами тьмы. Этот счёт закрыт. Теперь у меня долг только один. Перед своей любимой женой. И перед семьёй, которую мы создаём. И часть этого долга, — тут в его голосе прокралась знакомая, хитрая нотка, — …это через несколько лет наделать парочку сыновей.

— У ведьм, как правило, рождаются девочки. Чтобы передавать дар по женской линии. Так устроена магия.

— А у Арморов рождаются только мальчики. На протяжении десяти поколений. Сила, упрямство и огонь — по мужской линии. Но у нас с тобой все не по правилам. Так что посмотрим. Но я, разумеется, буду стараться усерднее. Очень, очень усердно. Чтобы не подвести ни свой род, ни… твои ожидания.

У меня был для него один подарок, который я держала в секрете. Невыносимо сложно держать от него что-то в тайне. Особенно когда наша связь делает тайну почти осязаемой. Он чувствовал, что я что-то замышляю, я видела это в его вопросительных взглядах, в том, как он иногда пристально смотрел на меня, будто пытаясь прочесть мои мысли. Но я молчала. Хотела сделать подарок на его день рождения. Я узнала, что есть один способ вернуть ему крыло за счет магии крови истинной пары и… частицы самого Изначального Камня, того самого, что питал энергией Академию. Лейден, после долгих уговоров со стороны жены и моей мольбы, согласился помочь, но назвал это «чистейшим безумием и нарушением двадцати академических кодексов». Но в его глазах, когда он говорил это, горел тот же азарт исследователя, что и у меня.

Это был подарок-испытание, подарок-риск, подарок-надежда. Я боялась. Боялась, что не сработает. Боялась причинить ему новую боль. Но больше всего я боялась видеть, как он, скрывая сожаление, смотрит иногда на своё механическое крыло — совершенное, но мёртвое. Я хотела вернуть ему не просто конечность. Я хотела вернуть ему полноту. Ту самую, которую он обрёл в душе, но всё ещё носил на теле как напоминание о прошлом.

— Я тебя люблю! И у нас все получится!

— Абсолютно все, любовь моя! — закружил меня, еще не зная, что именно, но я-то видела рисунок Ханны со своим подарком. А ее пророчества всегда сбываются!