Острые углы треугольника

=18=

— Как же так, Юрий Николаевич?! — набрасываюсь на тренера, скидывая клокочущие внутри ужас и злость. — Почему Юру выпустили на лед без защиты?! Что происходит?.. Куда вы смотрели?!

Вместо ответа меня впечатывают в широкую грудь, крепкая рука ложится на затылок.

— Покричи… давай, выплесни свои эмоции. Не стесняйся, сейчас можно…

Тихий мужской голос шепчет в ухо, а я реву, не в силах сдерживаться. В нос бьет запах мужского тела и тонкий шлейф парфюма. Шафран, мускат, уд. Тепло.

Голос хрипнет, в горле — ком, каждое слово дается с огромным трудом. Лезвие конька — острый нож — могло искалечить моего мальчика, нанести здоровью непоправимый урон. Спустя несколько минут вишу в мужских руках безвольной тряпочной куклой. Слезы и слова закончились, от истерики осталась мелкая дрожь во всем теле и рваное дыхание.

— Я не могу следить за всеми, Ир. Юрка уже семь лет на льду, правила знает, а сегодня порвал ремешки на защите, психанул и вышел без нее. Так бывает… Запомнит раз и навсегда, сделает выводы.

— Юрий Николаевич…

— Бывает, Ир. Хоккей — спорт для настоящих мужчин. Опасный, серьезный. Все будет хорошо, не переживай.

Тренер «белокрылых» — мой ровесник, плюс — минус год не считается. В свое время он был вратарем известной команды и гордо носил на груди синюю эмблему. Непробиваемый — это прозвище Юрий Николаевич заслужил, когда закрывал собой ворота во время жарких ледовых баталий. «Любой ценой». Фразу тренера любили цитировать сыновья. Любой ценой прорвать оборону, забросить, защитить, вырвать победу. Этот девиз он передал своим воспитанникам, но цена могла быть слишком высока…

Тихонову не было тридцати, когда он зачехлил клюшку и перешел на тренерскую работу. Никто точно не знает, что или кто стал тому причиной. Говорят, что им увлеклась жена какого — то высокопоставленного чиновника от спорта. После этого мужчина лишился места в основном составе, а потом покинул и скамью запасных. Еще шептались, что виной всему была драка с представителем спонсоров и несогласие с кадровой политикой, проводимой в команде. Много слухов ходило. Большой спорт — большие амбиции — высокие ставки.

Парни рассказывали, что их наставник разведен: жена не смогла смириться с тем, как много времени ее любимый мужчина уделял чужим детям, и ушла, устав от ожидания.

— Все? — карие глаза смотрят с легким прищуром, шершавый палец подхватывает с моих ресниц последнюю слезинку. — Все прошло? Наревелась? Могу отпускать? Не упадешь?

— Не упаду…

Икаю, трясу головой, окончательно приходя в себя. Делаю шаг назад, освобождаясь от крепких объятий.

— Вот и хорошо. Иди в туалет, умойся, приведи себя в порядок. Сейчас Юрка вернется, а ты выглядишь… хм, — опять смотрит так, что у меня сердце замирает. Карие глаза темнеют, цвет темного шоколада затапливает радужку, — не очень выглядите, Ирина Владимировна, — финалит общение тренер, переходя на привычное «вы». Разворачивает в сторону нужной двери и легонько подталкивает в спину. — Поспешите.

Что это было? Нет, я разговаривала с Тихоновым, когда привозила парней на тренировку и после нее, но чтобы вот так… на ты. Внезапно и впервые.

«Посланец я, ведь вы меня послали». Иду к нужной двери, вспоминая моменты нашего общения. Да уж… из зеркала на меня смотрит лохматое красноглазое чудовище. Холодная вода обжигает лицо, бодрит и освежает. Достаю бумажные платочки и стираю размазанную под глазами тушь, причесываюсь. Не идеально, но уже намного лучше.

Тихонов… Никогда не обращала на него внимания, как на мужчину, ведь он — тренер и на этом — все, а сегодня увидела. Высокий, широкоплечий, могучий, как медведь. Вкусно пахнет. Принюхалась: точно, его запах впечатался в мое хлопковое платье. Едва уловимый, он кружит голову. Необычно. Приятно.

Я выходила из туалета, когда открылась дверь операционной.

— Мама!

На своих двоих, а не в коляске, еще бледный, но уже улыбающийся, Юрка выходит в коридор, Марат и его друг Геннадий — следом. По глазам сына вижу, как напуган, что хочет обнимашек, но вокруг — слишком много мужчин, поэтому не буду его смущать и оставляю нежности для дома. Сейчас — легкое прикосновение к отросшим вихрам и улыбка.

— Настоящий боец! Мужик! — заявляет хозяин клиники. — Во время операции даже не пикнул!

— Ген, спасибо за помощь. Мы поедем. Юре отдохнуть надо.

Марат обнимает друга. Ритуальные похлопывания по спине и плечу — и мы направляемся к лифту.

— Ты как? — Юрий Николаевич подгребает сына — тезку под бок, сканирует состояние, а потом переводит взгляд на Башарова. — Что дальше, доктор?

— Ходить можно без ограничений, до полного заживления — никакого хоккея. Ежедневная перевязка. Неделя — минимум, может и больше.

— Нуууу… Так долго… Все будут играть, а я… — ноет нетерпеливый нападающий, но моментально получает от тренера легкий подзатыльник.

— Слушай, что говорят, семнадцатый! В качестве наказания от меня лично — сто отжиманий каждый день. Понятно?

На форме Юры гордо красуется число семнадцать. Тихонов однажды рассказал сыну про Валерия Харламова, нападающего хоккейной сборной СССР, принимавшего участие в легендарной серии матчей с канадцами. С того дня парень изучил историю прославленного хоккеиста и старался соответствовать легендарному номеру.

— Понял, Юрий Николаевич. Сто отжиманий каждый день. Сделаю.

— То — то.

В холле клиники я останавливаюсь, вспоминая о важном.

— Нужно оплатить операцию.

— Ира, бери сына и иди к машине, — бросает Марат. — Отвезу вас домой. Ничего не нужно.

— Но…

Угу… один взгляд синих глаз — и ты чувствуешь себя девочкой, о которой заботятся, чьи проблемы решают легким движением руки. И я уже не спорю.

— Юр, поправляйся и на связи, — на крыльце клиники мы расходимся. Тренер идет к машине с логотипом команды, а мы — к большому черному внедорожнику. — Ира, до свидания.

— До свидания!

Два голоса — мой и сына — слились в один, а я смотрю на Тихонова и беззвучно добавляю: — Спасибо за все.

Он видит, понимает, кивает в ответ и уходит, подарив напоследок теплую улыбку. Или это я сама придумала? Почему его запах все еще дразнит мое обоняние? Ох…

Марат открывает дверь, предлагая мне занять место рядом с водителем, внимательно следит за тем, как «подбитая птица» — так он называет сына — устраивается на заднем ряду, не скрывая восторга осматривает салон. В новом просторном внедорожнике прохладно, из колонок тихо звучит джазовая обработка известного хита.

— Марат, а ты давно за рулем?

— Юр, берега не путай! Кто тебе позволил… — пытаюсь одернуть зарвавшегося сына, но меня прерывают.

— Не сердись, Ира. Все нормально. Мы договорились по имени и на «ты», — Башаров улыбается, сверкая синими глазами. Довольный, как Чеширский кот, а у меня зарождается и крепнет подозрение, что за время операции хирург параллельно провел дипломатические переговоры. — Давно. Больше пятнадцати лет. Люблю дорогу.

Поздний вечер, рабочий день завершен. Улицы и проспекты Москвы разгрузились после часа пик, поэтому до дома добираемся быстро. Уже выходя из машины, понимаю, что не назвала Башарову домашний адрес, но внедорожник остановился у нужного подъезда.

Я не тормоз, а медленный газ, ага. Лучше поздно, чем никогда. Может, Юра сказал адрес?

— Зайдешь к нам на чай?

Я этой подбитой птице сейчас все перья повыдергиваю! Взглядом пытаюсь заставить нападающего замолчать, но слово — не воробей, уже вылетело. Сын игнорирует мой взгляд, разглядывая нового друга, а тот, в свою очередь, гипнотизирует меня в ожидании реакции. Треугольник, блин.

— Ира?..

Вот об этом мужчины точно не сговаривались, понимаю по напряженной позе Марата, по неуверенности, сквозящей в голосе. После всего, что он сделал сегодня для меня и сына, чай — малость, которой можно отблагодарить, поэтому: — Добро пожаловать.

Дверь. Лифт. Рядом с Башаровым мне на хватает воздуха, а еще — слишком жарко. Подпрыгнув на нужном этаже, кабина замирает, двери медленно, словно в раздумьях, открываются, выпускают нас на лестничную площадку. Еще одна дверь — и мы дома.

— Мам, ты представляешь, — без устали тарахтел Юрка, извлекая из недр шкафа три красивых чайных пары. — Марат так классно работает…

— А ты откуда видел? Я же велел тебе расслабиться и закрыть глаза! — гость имитирует гнев, но получается не очень убедительно.

— В хромированном корпусе лампе, что над столом, отражение разглядывал. Не все было видно, но кое — что рассмотрел, — выдает счастливый ребенок, — у него такие быстрые руки.

— Знаю, Юр. Я Марату несколько операций ассистировала, — напарываюсь на немигающий нечитаемый взгляд гостя и улыбаюсь. Правду говорить легко, стыдиться нечего. — Мне тоже нравится, как он работает.

Мы пьем чай с тортом, который я купила накануне, чтобы отметить начало своего отпуска. Да, с завтрашнего дня я занимаюсь блаженным бездельем. Ныла, что не хочу страдать в одиночестве — получите и распишитесь! Теперь нас двое. Дьявол кроется в мелочах. Аккуратнее нужно быть с формулировкой желаний! Что ж я до сих пор это не запомню?

— У мамы тоже руки красивые и быстрые, ты заметил? — не унимается сын. Кажется, сегодня кто — то напросится на неприятности.

— Красивые, да. Пальцы, как у музыканта, — кивает Башаров и топит взгляд в чашке, — тонкие, артистичные. Давайте теперь о деле.

Довольный сынуля подбирается и напряженно рассматривает гостя, превращаясь в одно большое ухо, желающее услышать, что уже завтра можно будет выйти на лед. Послезавтра — край, но правда жизни сурова.

— Даже не надейся, — улыбается Марат, считывая нетерпение собеседника. — Ежедневные осмотр и перевязка в течение недели.

— Но… — Юра нервно ерзает на стуле. — И куда мне обращаться? В ближайшую больницу? Мама…

— Нет. Мама — операционная сестра, не хирург…

Такую паузу подвесил, что воздух на кухне начал сгущаться. Кажется, я понимаю, к чему ведет наш гость.

— Тебе лучше не выходить из дома на жару, чтобы избежать вторичной инфекции, поэтому я могу приезжать после работы и осматривать шов.

— Мам…

— Марат, ты за смену устаешь, плюс дорога, — с некоторых пор этого мужчины стало слишком много в моей жизни. К добру ли? — Может я его в травму возить буду?

Юра пыхтит, как обиженный ежик, переводит взгляд с меня на Башарова, но влезать в разговор не спешит, чувствует, что лед слишком тонок.

— Ира, я сам предложил, значит все нормально. Что тебя смущает?

Кажется, обиделся. Желваки на скулах ходуном ходят, глаза потемнели. Приходится аккуратно отступить.

— Ничего. Если тебе удобно — будем рады. Тогда с нас — ужин.

А что делать? Не люблю ходить в должниках, а ужин — это всего лишь ужин. Посиделки на троих. Нормально, правда?

Опаньки! Еще один мужчина нарисовался! Серьезно все или так, мимокрокодил? Как считаете?