Пленница Его величества

ГЛАВА 1

Я проснулась в клетке.

Сначала была тьма. Не мягкая и уютная, как перед сном, а тяжелая, вязкая, как окутавший сознание табачный дым. За ней пришёл запах — терпкий, затхлый, с примесью железа и чего-то прогорклого. Он казался липким, въедливым, как будто проникал под кожу. А потом — звуки. Далёкие сначала, приглушённые, словно сквозь воду: голоса, гул, скрип дерева, глухие удары металла. Всё это медленно складывалось в реальность.

Я попыталась вдохнуть — и закашлялась. Пальцы сжались, ощупывая пол под собой. Он был холодным, шероховатым, где-то липким. Я открыла глаза, и первое, что увидела — прутья. Толстые, металлические, местами обмотанные ржавыми кольцами. За ними — свет, много света, слишком яркого. Я прищурилась. Постепенно очертания стали чётче.

Я была на сцене — приподнятая деревянная платформа с металлическими клетками, выставленными, как товарные ряды на базаре. Напротив — множество глаз. Сотни глаз сверкали в полумраке, как у ворон, почуявших падаль. От них веяло алчностью. Похотью.

Я судорожно втянула воздух, ощущая, как задыхаюсь. Пыль. Пот. Жар. Я не знала, кто я. Не знала, как сюда попала. Но знала точно — это тело чужое. Оно не подчинялось. Не отзывалось.

Я с трудом встала на колени, шатаясь. Руки дрожали. Почему я здесь? Где я?

— Очнулась, — пробормотал кто-то сбоку. Голос был хриплым, женским.

Я резко повернулась. В соседней клетке — женщина, иссохшая, с всклоченными седыми волосами. Её глаза сверкнули, когда она посмотрела на меня.

— Лот номер семь, — сказала она, усмехнувшись. — Повезло тебе, красавица.

Я открыла рот, но не успела задать ни одного вопроса.

— Лот номер семь! — раздался голос сверху, звонкий, постановочный. — Женщина. Приговорена к смерти за покушение на Его Величество Императора. Но по милости Закона Двойной Луны может быть помилована, если найдёт покупателя. В случае отсутствия интереса — публичная казнь на закате.

Я застыла.

Казнь? За покушение? Какое, к чертям, покушение?

Я попыталась заговорить, но голос предал меня. Из горла вырвался лишь сиплый шепот. Я сжала руки в кулаки. Что происходит?

Я не помнила, как здесь оказалась. Я не помнила, как выглядела. Я не помнила даже своего имени.

Но где-то в глубине — как тихая, упрямая искра — жила уверенность: это тело не моё.

Я не знала, кто я. Не знала, как сюда попала. Но точно знала, чего не хочу.

Оставаться в этой клетке.

Ждать, пока кто-то решит, что я стою его времени и денег.

Я не знала как, но выберусь. Во что бы то ни стало.

Где-то вдалеке зазвучал гонг — глухой, протяжный, будто отсчитывающий последние часы. Толпа напротив сцены оживилась. За решётками стояли и другие клетки, их я раньше не замечала — с женщинами и мужчинами, кто-то сидел, кто-то лежал, кто-то всматривался в зал с обречённым спокойствием.

— Обратите взоры налево! — с надрывом закричал голос сверху. — Лот номер семь! Молодая. Без семьи, но с родословной и редкой красотой!

Толпа хмыкнула. Пошли выкрики.

— Слишком худая!

— Как яростно смотрит! Не сломленная. Это редкость!

Смотрела я, быть может, яростно, но внутри всё сжималось от ужаса и унижения. Я чувствовала на себе десятки взглядов — оценивающих, пренебрежительных, голодных. Они не знали, кто я. Но уже решили, что имеют право обсуждать меня вслух, как мясо на базаре. Мне хотелось спрятаться, исчезнуть, но тело не слушалось. Я сидела, стиснув зубы, и только взгляд оставался прямым — упрямым, полным ярости.

Откуда-то вдруг пришло знание — я уже работала с подобными ублюдками. Главное, не показывать страха.

— Отводится пять минут, — возгласил глашатай, возвышая голос над шумом зала. — Если никто не пожелает сделать ставку, свершится воля Имперского Совета. Приговор будет приведён в исполнение на закате.

Я ощутила, как затряслись пальцы. Времени почти не оставалось, и с каждой минутой надежды становилось всё меньше. Никто не спешил выкупать потенциальную убийцу императора — слишком опасно, слишком сомнительно. Но сдаться — значило признать приговор. Я выпрямилась, насколько позволяли дрожащие ноги, подняла голову и впилась взглядом в толпу.

Если уж мне суждено умереть, пусть хотя бы взглянут в глаза тому, кого желают казнить. А если в зале найдётся хоть один враг трона — возможно, у меня даже будет шанс. Я не стану умолять. Не стану унижаться. Но и не склоню головы. Свой путь я выберу сама — даже если он ведёт прямиком в пасть чудовища.

Толпа гудела, словно улей. Чужие голоса сливались в сплошной гул, в котором я уже не различала слов. Всё тело будто налилось тяжестью. Я ощущала себя на краю бездны — и не знала, сорвусь ли в следующую секунду.

И вдруг наступила тишина. Резкая, как удар.

Кто-то медленно поднялся с заднего ряда. Серебряная печать на чёрной перчатке блеснула в воздухе.

— Кто это? — прошептала я, не отводя взгляда от фигуры, медленно поднимающейся в глубине зала.

— Не знаю… — ответила соседка. — Но перчатка с печатью — знак приближённых. Богач или посланник двора.

Мужчина был высок, облачён в тёмное, без излишеств, с капюшоном, который скрывал большую часть лица. Виден был только подбородок — твёрдый, с чёткой линией, словно выточенный из камня, без намёка на мягкость. В руках — трость, что выглядела скорее как знак статуса, чем необходимость.

Он не смотрел на других. Только на меня.

Меня пробрала дрожь — не от холода, не от страха. Скорее… предчувствие.

Он двигался спокойно, точно знал, чего хочет. Я не могла оторваться — будто он уже держал меня на цепи.

Он поднял табличку. Без колебаний.

И этим изменил всё.

— Пятьсот золотых, — произнёс он негромко, но голос разнёсся по залу, как удар в гонг. — За лот номер семь.

Толпа замерла. Даже глашатай запнулся, не сразу найдя, что сказать.

— Абсурд! — высказался кто-то в зале. — За такие деньги обычно покупали поместья, а не приговорённых к казни женщин.

— Пятьсот золотых за лот номер семь! — выкрикнул глашатай, будто спохватившись и испугавшись, что объявившийся покупатель передумает. — Имеется ли иное предложение?

Наступила тишина. Никто не осмелился возразить. Сумма обжигала слух, как пламя.

— Раз… — торопливо начал он. — Два…

— Вот бы и меня кто так купил, — прошипела соседка, с завистью глядя в мою сторону. — Пусть даже в гарем, лишь бы не в яму.

— Три! Лот номер семь — продана! — выкрикнул глашатай, и его голос дрогнул от волнения.

Толпа зашумела — кто-то свистнул, кто-то издевательски захлопал, кто-то бросил обиженное: «Деньги на ветер!»

Я осталась сидеть в клетке, не в силах поверить в происходящее. Меня купили. Не просто выбрали — за меня заплатили сумму, которая могла бы обеспечить целую деревню на годы вперёд.

Меня не радовала эта мысль. Внутри — всё будто закрутилось тугим узлом. Меня не спасли. Меня купили. Словно я — редкая вещица, выставленная на витрине.

Страх, злость, растерянность — всё боролось внутри. И поверх этого — непрошеная мысль: кто он такой? Зачем ему я?

Я была всё той же приговорённой к казни, только с отсрочкой, прикрытой вуалью роскоши. Гарем… Как поэтично звучит. Шелковые подушки, вкусные кушанья, благовония и нежные прикосновения. Но я не обманывалась. Это означало только одно — я должна буду спать с тем, кто меня купил. Быть его утешением, его игрушкой, его собственностью. Золочёные стены, в которых я всё равно останусь пленницей. Может, и не убьют сразу — будут ждать, когда сама сломаюсь. Но сейчас выбора нет. Новый хозяин — путь за пределы клетки.

Мой шанс.

— Поднять! — отдал команду глашатай.

Два стражника подошли к моей клетке, открыли дверь и жестом велели выйти. Ноги будто одеревенели, но я поднялась. Хотя меня шатало, я постаралась идти ровно. Стражник хотел было схватить меня за локоть, однако я отдёрнула руку прежде, чем он коснулся. Его брови приподнялись, но он не стал настаивать.

Я шла сама, стараясь не споткнуться, с высоко поднятой головой — хотя внутри всё сжималось от страха и слабости. И с каждым шагом я чувствовала взгляд хозяина — холодный, пронзительный, следящий за каждым моим движением. Он не отрывал глаз. И это странным образом поддерживало: если он следит, значит, я важна. Или опасна. А может, и то, и другое одновременно.

Шатаясь, я вышла на деревянный настил. Зал взорвался перешёптыванием, хихиканьем и сдавленными замечаниями. А тем временем один из стражников протянул ко мне руку с металлическим обручем, собираясь защёлкнуть его у меня на шее.

Ошейник. Это был — черт его побери — ошейник!

Я подняла на стражника взгляд — прямой, холодный, почти хищный. В нём не было мольбы. Только предупреждение: тронь — и пожалеешь.

Он замер, прищурился, будто оценивая, стоит ли связываться. Затем, не сказав ни слова, протянул ошейник мне.

А где-то там, в зале, мой хозяин чуть склонил голову. Он не двинулся с места, не выдал ни жеста, ни слова — но я чувствовала, как его внимание заострилось. Моя реакция заинтересовала его. Он наблюдал — и, кажется, был заинтригован.

Холод металла обжёг ладони. Низкий, узкий, с выгравированной печатью. И я застегнула его на шее, медленно, не опуская глаз и не склоняя головы, будто надевая корону, а не клеймо.

Я приняла клеймо — но это не покорность. Это — маска. И я знаю, как их носить.

Зал ответил гулом. Шёпот стал громче, острее. А я стояла, сжав зубы, не позволяя себе ни страха, ни отвращения. Я не знала, зачем им это — знак собственности? Меры безопасности? Символ? Но ощущение ледяной стали на горле стирало всё лишнее. Теперь я принадлежала ему. По закону.

Мой новый хозяин все еще наблюдал за мной, но он не пошёл ко мне. Только смотрел.

И мне вдруг показалось — я стою не на сцене, а на вершине трона.

Но если я — королева… Почему на мне ошейник?

Глашатай махнул стражам, и те повели меня вниз, вглубь здания. Я услышала их слова, оброненные на ходу:

— Умыть. Накормить. Доставить в покои ожидания.

Меня не собирались отдавать ему сразу. И от этого становилось только тревожнее.

Я знала — это только передышка. Перед следующим падением.

И он… он наверняка это знал тоже.