Пленница Его величества

ГЛАВА 5

Меня разбудил голос — резкий, но без надрыва, отточенный до холодной власти:

— Вставай! Здесь не принято валяться.

Я открыла глаза. Женщина в алом стояла у изножья постели. Высокая, сухая, с туго стянутыми волосами и лицом, которое не знало улыбки.

— Ты новенькая, значит, думаешь, что на тебя смотрят. Никто не смотрит, пока ты не стала интересна. Одевайся.

Я резко села. Подушки смялись под спиной, грудь сдавило от злости — не на неё, а на сам факт: меня разбудили приказом, как вещь.

Ноги коснулись пола. Камень — ледяной, шершавый, словно специально, чтобы унизить. Тело дрожало, но я встала, удерживая спину прямой. Не для неё. Для себя.

На столе лежали два платья. Одно полупрозрачное из тонкого шелка, второе — старое, изношенное, из грубой ткани, все в заплатках.

Мне дали эту подсказку специально или нечаянно? Неясно, но теперь я точно знала, где нахожусь. На аукционе меня продали наложницей в гарем. И именно здесь я и оказалась.

В спину впился взгляд женщины. Оценивающий. Терпеливый. Властный.

Я подошла ближе, склонилась к платьям, рассматривая их пристальнее. Это игра. Это точно игра, а я уже начала разгадывать личность того, кто ее устроил.

Обернув руку грубой тканью, я схватила первое платье и бросила его в — вероятно — управляющую гарема.

Та инстинктивно отшатнулась, как будто платье полыхнуло пламенем. Её глаза на миг расширились — слишком быстро для притворства. Она знала. Знала, что на ткани действительно что-то было. Яд. Не просто раздражение кожи — нет. А тот, что убивает от прикосновения.

Этот страх, эта короткая, вырвавшаяся прежде воли реакция была для меня подтверждением. Я не ошиблась. Платье отравлено. И она была в курсе.

Против воли перед внутренним взором вспыхнул его образ — вырезанный из тьмы и силы. Я почувствовала, как дрожь пробежала по позвоночнику. Не от страха. От ярости. Этот яд мог убить. И если его подбросили сюда — значит, не без ведома того, кто держит меня на поводке. Или он сам дал команду.

— Ты, дерзкая тварь, — выдохнула управляющая, — думаешь, что если пару слов выучила, то можешь судить, кто здесь кого травит?

Она попыталась выпрямиться, но в её голосе дрожал страх, который не поддавался приказу.

— А кто здесь правит? — уцепилась я за слова.

— Ты понятия не имеешь, во что лезешь!

На это я промолчала. Слова ей были нужны, чтобы прикрыться. Мне — чтобы понять. Она знала про яд. И она боялась. Не меня. Того, кто будет спрашивать, как я осталась жива.

Мысли метнулись, как острые лезвия. Если он хотел проверить, насколько я ценна — или насколько легко заменить меня новой фигурой — он нашёл способ. Только я не собиралась быть пешкой. Не теперь. Не после этого.

Больше не тратя время я надела изношенное платье. Управляющую все еще трясло — от гнева или страха, или и от того, и другого.

Когда я закончила, она отрывисто бросила:

— За мной. Быстро. И ни слова. Здесь слушают даже стены.

Женщина не оборачивалась, шагала быстро. Стены были высокими, выкрашенными терракотовой краской, нагоняющей тоску. Пахло пылью, и слабой смесью запахов дешевых духов. Постепенно она ощущалась все отчетливее, затем послышались шорохи, и наконец — взгляды. Много взглядов.

Женщины — их было не меньше двух или трех десятков — стояли вдоль стены в длинном помещении, устланном подушками и низкими ложами.

Они смотрели на меня, как стая хищных птиц — не бросаясь, но уже оценивая, прикидывая, где я встану в иерархии. Кто-то фыркнул, кто-то поправил волосы, кто-то чуть улыбнулся — слишком широко и приторно.

— Алайя вернулась? — требовательно спросила она у девушек.

Они переглянулись, едва заметно, но с тревогой. Кто-то испуганно отвёл взгляд, кто-то — напротив — уставился чуть дольше, чем нужно было. Вопрос всех всполошил.

Нервное движение плеча, задержка дыхания, резкий поворот головы. Это имя вызывало у них страх. Или стыд. Возможно, обе реакции.

Управляющая кивнула на меня.

— Эта будет вместо нее.

Кто она? И почему её место — теперь моё?

И будто сказала уже достаточно, она резко развернулась и направилась к двери, но у самого выхода обернулась. Ее взгляд впился в мое тело.

— Чтобы к вечерней проверке все было сделано!

Некоторые из женщин сдержанно усмехнулись. Кто-то прошипел что-то недоброе. Во взглядах — напряжение, в голосах — закрытое неприятие. Новенькая, которая сразу привлекла внимание, не могла не вызвать раздражения. Я молча кивнула.

Пусть думают, что я пришла сюда без зубов. Тем проще будет вцепиться, когда придёт момент.

А теперь надо было понять, что от меня хотели. Но я и шага ступить не успела, как из полутени за одной из колонн отделилась фигура — девушка, молодая, тонкая, с лицом, в котором не было ничего примечательного, кроме взгляда: внимательного, как у того, кто привык подмечать любую мелочь.

— Пойдем, — сказала она и быстрым шагом направилась к двери.

Но путь нам преградила высокая и стройная девушка с роскошной копной золотых волос. Она была одета не просто богато — вызывающе. Платье кричало о статусе, который она готова защищать зубами.

— Я знаю таких проныр, как ты, — прошипела она. В голосе было больше страха, чем злобы. — Думаешь, ты первая, кто решил пролезть к Нему? Даже не надейся! На таких как ты, он не смотрит!

Тишина опустилась, как занавес. Девушки вдоль стены замерли. Никто не рассмеялся. Никто не вступился. Это был не спор — это была игра на выбывание.

Я посмотрела на неё долгим взглядом. Потом шагнула ближе. Слишком близко, чтобы это было безопасно. Почти касаясь запаха её духов, почти касаясь её страха.

— Я вижу, как ты боишься за своё место рядом с Ним, — тихо сказала я. И ещё тише, почти шёпотом:

— Что случилось с Алайей?

Она вздрогнула. Лицо побледнело, как у пойманной на лжи. Взгляд метнулся, губы дрогнули — но ни звука. Только резкий поворот и быстрая походка прочь. Побег.

В зале стало так тихо, будто воздух тоже ждал объяснений. Но я не собиралась их давать. Я уже всё поняла.

Девушка, вызвавшаяся меня сопровождать, никак не отреагировала на эту сцену. Будто ничего и не было, она просто пошла вперёд, зная, что я пойду за ней.

Мы свернули в один из боковых коридоров. Каменные стены были влажными, воздух пах плесенью и ладаном. Девушка шла ровно, не оглядываясь, но замедлилась, чтобы я не отставала. Через пару поворотов она наконец нарушила молчание:

— Как тебя зовут?

Я чуть повернула голову. Вопрос прозвучал просто, почти небрежно, но в нём уже пряталась ловушка. Настоящего имени я не знала. Или не помнила. Или не хотела произносить.

— Элия, — ответила я.

Она кивнула, будто записала про себя.

— Я Дара.

Девушка была открыта к контакту, и мне нельзя упускать возможности узнать хоть что-то.

— Почему ты вызвалась помочь мне?

— Я не вызывалась, — сказала она, тихо, будто извиняясь. — Просто тебе велели идти… а ты выглядела так, будто не сможешь сама.

Она на мгновение задержала взгляд — и в её глазах сверкнуло что-то человеческое. Не сочувствие, нет. Скорее, знакомое понимание: каково это — проснуться в мире, где никто не объясняет правил.

— Мне просто показалось, что тебе не помешает кто-то рядом. Хоть кто-то… — ее голос стал отсутствующим, будто она провалилась вглубь себя, и вдруг из нее вырвалось: — Иногда мне кажется, что я всё ещё слышу её голос по ночам.

Я замерла. Слова Дары прозвучали слишком тихо, почти случайно — будто вырвались помимо воли. Но голос не дрожал. Не был и шёпотом признания. Это было… что-то другое.

Я повернула к ней голову, не торопясь.

— Чей голос? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.

— Я… — она сбилась, — это неважно. Просто иногда кажется… Всякое…

Дара отвернулась. Но я успела уловить страх в ее взгляде. Теперь она была напряжена, но мне хотелось поспрашивать ее еще.

— Ты давно здесь? — сменила я тему.

— Достаточно, чтобы знать, кого слушать, а кого — избегать.

Ответ скользнул, как лезвие: аккуратный, отточенный.

Я почувствовала, как под этой вежливой тусклостью прячется осторожность. Слишком ровные слова, слишком сдержанный взгляд. И всё же в голосе было нечто — может, тень одиночества, слишком знакомая.

— Спасибо, — сказала я просто.

Она чуть замедлилась, бросила на меня взгляд — короткий, почти удивлённый.

— Что помогла, — пояснила я.

Несколько секунд она будто колебалась, будто хотела что-то сказать, но передумала. Губы её чуть дрогнули — не в улыбке, в привычке скрыть мысль. Но ничего не сказала. Только снова пошла вперёд, чуть быстрее, будто убегая от чего-то. Может, от собственного воспоминания. Может, от моего «спасибо».

Вскоре мы достигли восточной галереи. Свет сюда проникал слабо — то ли из-за затянутых пыльных окон, то ли потому, что это место было забыто даже солнцем. Мозаики под стенами были выщерблены, пол — исписан пятнами времени и чужими следами. В углу — вёдра, ветошь и кувшин с мутной водой.

Дара не дожидаясь команды, поставила воду, развязала тканевый свёрток со щётками и тряпками.

— Здесь убирают редко, — сказала она. — Те, кого наказывают. Или кого хотят проверить.

Я кивнула, взяла тряпку и опустилась на колени у стены.

— И под какой же пункт подошла я?

Дара не ответила. Вместо этого резко поднялась, подошла к дальнему ведру, проверила воду и вернулась с тряпкой в руках.

— Если будешь тереть по кругу — грязь поднимается быстрее, — бросила она.

Я подняла на неё взгляд. В голосе не было ни наставничества, ни поддёвки. Только тонкая деловитость. Как будто мы обе знали: это всё — на время.

Она села рядом, но чуть в стороне. Спина прямая, движения выверенные. Работала молча. И в этой молчаливой синхронности было что-то странно спокойное. Не союз — перемирие.

Но стоило мне потянуться вперёд, как в горле что-то потянуло. Я замерла, осторожно провела пальцами по шее — и нащупала металл. Узкий, холодный, плотно облегающий.

Ошейник.

А я уже и забыла про него. Но он был на месте. Он напоминал, чьей я теперь являюсь собственностью.

Я выпрямилась чуть жёстче, чем нужно. И в глубине груди вспыхнула сухая ярость. Не паника — ярость. Она тлела, медленно, осторожно. Как огонь, который знает, когда пришло его время.

И с этим ощущением вернулась и его тень.

Он. Тот, чьё лицо я видела лишь смутно, но чувствовала всем телом. Тот, кто держал меня в темноте, провёл через испытание и сбросил вниз, чтобы смотреть, как я всплыву или утону. Хищник в человеческом облике. Мой хозяин.

Сейчас он был далеко. Но ошейник напоминал: я в его власти. Он мог забыть обо мне, а я на это не имела права. Я ненавидела эти оковы. И всё же пальцы сами нашли металл — как будто сейчас именно он делал меня той, кем я являлась.

Где-то в глубине галереи щёлкнула тяжёлая дверь. Шаги. Мужские. Я подалась чуть вперёд, задержала дыхание.

— Я сейчас, — бросила я Даре и, не оборачиваясь, пошла по коридору, стараясь не шуметь.

Она не остановила меня. Только шагнула следом, почти бесшумно.

Мы свернули за колонну и подошли ближе к затянутой драпировкой нише. За ней — едва различимые голоса:

— …её не будут держать там долго. Она уже вызывала интерес. Нам нужно действовать прежде, чем ее заберут.

— А если она проболтается?

В ответ — смешок.

— У нее есть причина держать язык за зубами. А если она про это забыла, мы ей напомним.

Холод пошёл по спине, как от льда под одеждой. Они не называли имени — но я знала, речь обо мне, или скорее — о настоящей владелице тела, которое я теперь занимала.

Не просто ощущение.

Они боятся, что я открою рот. Значит, прежняя владелица тела что-то знала. Конечно, знала. Ее ведь судили за убийство. Но как они заставили ее плясать под их дудку? Шантаж? Угроза близким? А теперь, когда внутри — я…

Меня острожно дернули за край платья, и это вырвало меня из размышлений. Дара тянула меня назад.

— Нас выпорют, если увидят, что мы не работаем, — испуганно прошептала она.

Но чего она боялась? Управляющей ли?

Мысли проносились внутри быстро, как вспышки молнии. Я шла за Дарой, а внутри всё сжимается в тугой комок. Мне передали тело, но с ним — и долги. Невидимая нить между нами натянулась до предела. И если я не узнаю, кто их требует, — заплатить придётся жизнью.

Мы вернулись к тряпкам, ведрам и грязным мозаикам. Но теперь я постоянно чувствовала взгляд Дары.

Итак…

Я выжала грязную тряпку.

Есть я — девушка, которая должна была сделать грязную работу за кого-то. Есть кукловод, что держится за веревочки, но держится в тени. Он же прислал ко мне убийцу в здание аукциона?

Возможно.

И есть хозяин — тот, в чьем гареме я нахожусь, и тот, кто видит во мне свою игрушку, которую так и хочется сломать.

Если меня используют, я стану ядом в их руке

И вдруг послышался истошный женский крик. Я резко обернулась. Дара уже стояла, глаза расширены, лицо — белее мела.

— Это она, — прошептала она почти с ужасом.

Крик повторился. Глухой, пронзительный. За ним — суета. Гул голосов.

Что-то случилось.

Я медленно выпрямилась. Внутри всё уже собралось в пружину. Паника была для других. Мне — нужен был порядок. И улики.