Пленница Его величества

ГЛАВА 16

Я неподвижно сидела перед зеркалом, с глухим равнодушием наблюдая за сборами в отражении. Сундуки заполнялись богатством, а внутри меня росла пустота. Ледяная тяжесть ошейника на шее напоминала о моей несвободе. Сердце сжималось, будто каждое упакованное платье вырывали прямо из меня.

Слуги заканчивали наполнять один сундук и принимались за следующий. Шёлк и золото ложились в ровные ряды, изящные туфельки поблёскивали, словно смеялись над моей безысходностью. Я ощущала, как воздух становился тяжелее с каждым щелчком крышек.

Я не произнесла ни слова. Ногти впились в подлокотники кресла — едва заметно, но достаточно, чтобы напомнить себе: я держусь. Холод в груди, резкая пустота в лёгких, словно сама комната выкачивала из меня воздух. Всё вокруг казалось постановкой, где мне отвели роль красивой куклы — слишком драгоценной и хрупкой, не приспособленной к суровому миру.

Стайка девушек вдруг встрепенулась, одна из них, кинувшись к дверям, почтительно распахнула створки, и в комнату вплыла госпожа Фрайс. Её шаги были неторопливыми, точными, словно отточенные движения в танце. Взгляд — холодный, ровный, он легко скользнул по сундукам и слугам, а затем остановился на мне. Её присутствие принесло в комнату ещё больше холода.

Я встретила её взгляд в зеркале. Она едва заметно поджала губы и присела в низком поклоне.

— Госпожа, — поприветствовала она меня.

Я позволила себе лишь тень эмоций. Император явно отдал особое распоряжение по поводу обращения со мной. И она, аристократка, женщина высокого положения, склонилась в поклоне передо мной — наложницей в ошейнике. В этом был странный привкус горечи и удовлетворения одновременно: Фрайс презирала меня, но была слишком предана императору, чтобы нарушить хоть один его приказ. А всё же во взгляде её на миг мелькнуло раздражение — этот поклон был для неё унижением, и я уловила это.

Нет. Цепь мыслей повела меня дальше — к воспоминанию об их прогулке. Вряд ли в сердце молодой женщины была только преданность. Я уловила там ещё и нечто иное — слабый отблеск ревности и тоски, что вызывало во мне колючую иронию.

Я кивнула в ответ и снова перевела взгляд на слуг.

Фрайс выпрямилась и ровным, почти безжизненным голосом произнесла: — На юге всё спокойно. Урожай выше прошлогоднего, дороги надёжно охраняются, разбойников нет. В столицу идёт постоянный поток товаров, купцы довольны.

Она говорила так, словно перечисляла очевидное, но в каждом слове сквозила холодная гордость — её заботы оправдывали доверие Императора.

Я слушала и ощущала, как пустота внутри продолжала разрастаться. Император хотел сохранить мою жизнь, оградить от всего этого мира, но я не видела себя нигде, кроме этих стен. Вне дворца я была чужой, словно лишённая самой сути. Здесь было моё место, каким бы хрупким и шатким оно ни оказалось. Его стремление спасти меня не помогало ни мне, ни ему самому. Угроза, нависшая над ним, не исчезала от того, что меня укроют. Всё выглядело бессмысленным — вся эта позолоченная безопасность, её выверенная преданность — как шелуха, не имеющая веса.

— … на западе также укрепляют гарнизоны, — продолжала между тем Фрайс. — На дорогах порядок, налоги собираются исправно…

Я продолжала смотреть в зеркало, но теперь видела перед собой лицо Домициана — то, каким оно было вчера, пока он почти с отчаянием прикасался ко мне в кабинете.

Мне не переубедить его. Мы оба понимали, что сейчас лишь настоящая Рэлиан — ключ к поимке Аврелиона, но он жертвует единственным шансом найти мага, чтобы уберечь меня. А я — не хочу быть причиной его гибели.

— … в столице обсуждают новые поставки тканей из-за моря. На севере же завершено строительство новых укреплений, и воины проходят учения, чтобы быть готовыми к любой угрозе.

И вдруг я заметила знакомое лицо среди девушек. Дара. Её никогда не было среди моих служанок. Почему она здесь? Если только это не сделано намеренно.

Моя спина напряглась. Дара складывала платья с несвойственной служанке неловкостью. Но в этих движениях была уверенность — слишком чужая для той забитой девушки, что я знала. В каждом её движении было что-то иное, будто в знакомую оболочку вселилось чужое, настойчивое присутствие.

Другой человек.

Я оставалась неподвижной и повернулась к Фрайс, делая вид, что слушаю.

— … Император распорядился о благоустройстве поместий. Работа там идёт быстрее…

«Аврелион, — набатом стучало в голове. — Он здесь. В этой комнате».

Внутри всё похолодело. Слова Фрайс звучали эхом. Воздух сгустился, свечи дрогнули, будто рядом чужое дыхание. Зачем он здесь? Чтобы ударить? Или — наблюдать, проверять? От мысли становилось холоднее. Но я понимала: он ищет не удара. Он ищет подтверждения. Аврелион хочет испытать меня, увидеть — могу ли я стать той самой Рэлиан. Чтобы вернуть её и захватить трон.

Аврелион не оставит меня. А Император слишком боится рисковать мной. Значит, остаётся одно.

— Оставьте нас, — велела я слугам.

Голос прозвучал тихо, но властно. Никто не ослушался. У порога Аврелион в обличье Дары оглянулся и исчез за дверьми.

Когда двери закрылись, я повернулась к Фрайс. Она стояла, словно изваяние.

— Госпожа, — сказала я, — Император доверяет вам. Не зря он оставил меня под вашим присмотром. Наверняка вы знаете больше, чем позволяете сказать.

Фрайс сузила глаза.

— Приказы Его Величества не обсуждаются, — холодно.

— Быть может, настало время их обсудить, — я не отвела взгляда. — Он хочет уберечь меня. Но ставит под удар себя.

Фрайс сжала губы. В её лице мелькнуло сомнение.

— Я подчиняюсь только его воле.

— А если его воля погубит его? — спросила я. — Тогда наша обязанность — остановить его заблуждение.

Она молчала. Я видела, как внутри неё борются долг и разум.

— Я вижу, как для вас унизительно склоняться передо мной, — сказала я тихо. — Всё это должно было принадлежать вам. Но вы здесь, и я — на вашем месте. Разве это справедливо?

Фрайс прищурилась, в её глазах вспыхнуло что-то горячее.

— Вы забываете, кто вы есть, — сказала она. — Император делает то, что считает нужным.

— А вы? — я наклонилась вперёд. — Что считаете нужным вы? Смотреть, как он губит себя? Или помочь ему, пусть даже вопреки приказу?

Фрайс промолчала. Я видела, как в её взгляде мелькнуло сомнение.

— Я не предам его доверие, — сказала она, но голос дрогнул.

— Это не предательство, — мягко ответила я. — Это способ его спасти. Мы должны сделать то, чего он не решается.

Фрайс отвела взгляд, сжав руки. Её молчание говорило больше слов.

— Император подготовил план моего отбытия. Несколько карет двинутся в разные стороны. Каждую будут сопровождать маги и слуги. Он не позволит магу душ до меня добраться.

Глаза Фрайс расширились.

— Откуда… — вырвалось, но она взяла себя в руки. — Его величество рассказал вам.

— Нет, — возразила я. — Я хорошо знаю Домициана.

Лицо Фрайс потемнело.

— Я опасна для Его величества, — сказала я. — Так не лучше ли мне уйти с его пути?

Фрайс напряглась. Щёки побледнели. Губы вытянулись в линию.

— Я не позволю вам манипулировать мной, — сказала она тихо, но неуверенно.

Я видела, как её пальцы сжались.

— Но вы уже сделали выбор, — сказала я мягко. — Просто ещё не признали его. Вы здесь. Вы слушаете.

Фрайс ничего не ответила. Но отвела взгляд.

— Вы на многое способны. Поэтому я прошу вас. Пусть вместо назначенного мне слуги меня сопровождает Дара.

Фрайс вскинула голову.

— Дара? — напряжённо. — Почему именно она?

Я не отвела взгляда. По спине ползла дрожь. Но я не шелохнулась.

— Потому что именно она — то, что мне нужно.

Я склонилась к столу, где лежала бумага и перо. Несколько быстрых строк — и белый лист оказался исписан моим планом. Я сложила его и незаметно протянула Фрайс, словно отдавая пустую записку. Вслух же я сказала лишь одно: — Всё, что вам нужно знать сейчас — это то, что Дара должна быть рядом со мной.

Сердце билось неровно. Я ощущала взгляд из-за двери. Он слушал. Он ждал. А я действовала.

Фрайс шагнула ближе. В её лице проступила тревога. Она не произнесла ни слова: лишь кивнула и вышла.

Я осталась одна. И впервые позволила себе выдохнуть. Первый шаг сделан. Игра началась. И я собиралась её выиграть, понимая: эта партия будет смертельной.

После разговора с Фрайс я вскочила со стула и заметалась по комнате, как тень, пойманная в клетку. Дрожь пробирала до самых костей, будто внутри разрастался ледяной куст. Я потянулась к графину, но бокал выскользнул из пальцев, разбившись о мраморный пол.

Сразу же послышался стук в дверь.

— Госпожа, всё в порядке? — голос служанки был испуганным, но я не могла ответить.

Нет. Ничего не было в порядке.

Я уже всё решила. План готов, и я верила — он сработает. Но за победу над Аврелионом придётся заплатить собой. Мысль о том, что меня больше не будет — что мои чувства, страхи, боль, любовь растворятся — рвала изнутри беззвучно, как крик, который не удаётся выдохнуть.

Мне хотелось свернуться клубком в углу и крикнуть: «Оставьте меня!» Но у меня больше не было права на слабость. Эта роскошь принадлежала другой жизни.

Я сжала кулаки, впечатывая ногти в ладони. Сделала вдох. Выдох. Один за другим, пока дыхание не стало ровным. Затем подошла к зеркалу, взглянула на себя — и дала разрешение слугам войти.

Дары среди них уже не было.

Пальцы вцепились в край стола, как в спасительную кромку. Мир кружился — от страха, от обречённости, от невозможности повернуть назад. Я с усилием разжала пальцы, опустилась на стул и закрыла глаза, будто в этой тьме можно было найти ответ.

Но вместо покоя пришло озарение — тихое, как снежинка, падающая на пепел. Я не могу уйти, оставив после себя только молчание. Не могу исчезнуть, не коснувшись его не как пешка, не как часть чужой игры — а как женщина. Не сказав главного. Не оставив своей правды — единственной, настоящей.

— Госпожа, вещи собраны, — тихо прошелестела горничная.

За окном уже была глубокая ночь, а я и не заметила, как она наступила.

Коридоры тонули во мраке. Я шла босиком, будто сама была тенью — тихой, решительной, почти невидимой. Каменные плиты под ногами хранили ночной холод, но я не чувствовала его. Каждый шаг отзывался в груди тяжёлым ударом. Каждый приближал меня к нему.

У дверей его покоев стояли двое стражей. Они были неподвижны, как высеченные из камня статуи, но я уловила, как напряглись их плечи, когда приблизилась. Один взглянул на меня — не с подозрением, а с оттенком почтения. Другой отвёл глаза, будто не имел права видеть то, что принадлежит Императору.

Они не сказали ни слова, только синхронно шагнули в сторону и поклонились. В эти покои не допускали никого без особого распоряжения. И всё же передо мной склонились.

На миг я замерла, поражённая этой безоговорочной верой. Горло сжало, внутри что‑то раскололось и осыпалось. Это было важнее любых клятв. Домициан оставил дверь открытой для меня. Он доверился, даже когда по дворцу ходил Аврелион. Я поняла, что дрожу. Не от страха, а от того, что доверие резало, как лезвие, прямо по сердцу. Добравшись до его покоев, я почти бежала, но теперь каждый шаг давался с трудом.

Внутри царила тишина. Пламя в камине угасало, отбрасывая дрожащие тени на мягкий ковёр.

Домициан спал. Лицо было спокойным, лишённым той холодной суровой резкости, что всегда пугала и завораживала меня. Я подошла ближе и опустилась на край ложа.

Мой взгляд скользил по его лицу. Как мужчина, который едва не убил меня во время испытаний, стал дороже всего? Когда он успел проникнуть под кожу так глубоко, что я готова была лишиться разума и самой себя? И как я собиралась оставить его после этой ночи? Откуда мне взять на это силы?

Под рёбрами защемило, и боль стала невыносимой. Я пыталась держать её внутри, но она прорвалась слезами — горячими, горькими. Я бы не заметила их, если бы не тёплая ладонь, накрывшая мою щёку. В этом движении не было властности — только осторожность и что‑то новое, чуждое для него: тревога.

— Рэлиан?.. — голос Домициана был хриплым и слегка недоверчивым, словно он не был уверен, видел ли меня наяву.

Я попыталась заговорить, но горло сжалось, и вместо слов сорвался тихий всхлип. Домициан сел и притянул меня к себе, прижимая так крепко, будто силой объятий мог заглушить мою боль. И я впервые позволила себе не сопротивляться, не спорить, не играть роль — а просто уткнуться в него и слышать, как стучит его сердце, чувствуя тепло его дыхания у виска. Его руки держали слишком крепко, словно он боялся, что я исчезну.

— Ты велел стражам пропустить меня, если я приду… — прошептала я, проталкивая слова через сжатое горло.

Он молчал, только стиснул меня сильнее. Но в его дыхании, в дрожи пальцев на плече я почувствовала — он боится. Его молчание говорило больше любых слов.

Я отстранилась — лишь настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и не была готова к тому, что в них увижу отражение собственных эмоций.

Злость на проклятую судьбу, которая втянула нас в свою игру. Желание всё изменить и понимание, что ничего нельзя исправить.

Ком оцарапал горло, но я заставила себя выдохнуть — медленно, будто вытесняя изнутри всё несказанное.

— Я хотела… попрощаться.

Домициан приподнял мой подбородок, заставляя смотреть прямо ему в глаза. Его взгляд был слишком внимательным, будто он выуживал каждую мысль.

— Не смей, — голос прозвучал низко, почти угрожающе.

Ладони вспотели, дыхание сбилось. Неужели он понял? Нет, невозможно. Я выдержала его взгляд, словно мне нечего было скрывать. Ведь его дар на мне не работал.

— Не сметь прощаться? — мои губы дрожали, но я не пыталась это скрыть. Волнение и ужас перед тем, что я собиралась сделать, легко можно было принять за страх расставания.

— Домициан… неужели ты веришь, что после этой ночи мы увидимся? А если она — последняя?

Он резко перехватил моё запястье, так, что я едва не вскрикнула.

— Тем более. Ты должна уехать на юг и оставаться там в безопасности.

Я встретила его взгляд и поняла: он ищет во мне ответ. Подозрение. Признание. И если я дрогну — он всё узнает.

И тогда я сделала то единственное, что могло удержать меня на грани этой лжи. Я потянулась к нему и коснулась его губ.

Он замер на миг, будто не верил, что я решилась. А потом ответил с той же силой, с какой привык брать всё в своей жизни — властно, требовательно, так, словно хотел вырвать из меня всю правду. Его пальцы сжались на затылке, не позволяя отстраниться. В тот миг я поняла: у меня нет больше щита, нет лжи, есть только мы.

Поцелуй становился всё глубже, горячее. Он срывал дыхание, стирал мысли, заставлял забыть всё — и план, и страх, и завтрашний день. Его руки скользнули по моим плечам, будто проверяя: здесь ли я, не исчезла ли во сне.

Я отвечала так же отчаянно. Потому что знала: завтра не обещано. Это мог быть наш последний раз.

Он поднял меня на руки легко, словно я весила меньше пера, и усадил на колени. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая терпкий горьковатый запах. Мир за пределами этой близости перестал существовать.

Когда его губы коснулись ключицы, я зажмурилась, позволяя телу забыть всё, кроме этого жара. В его прикосновениях не было холодной расчётливости — только жадность, смешанная со страхом потерять. Я впитывала каждое мгновение, чтобы унести с собой, если завтра придёт конец.

Его губы вновь нашли мои, и время оборвалось. Все несказанные слова растворились в этом поцелуе. Он целовал так, будто хотел выжечь память обо мне в каждом нерве.

Я чувствовала, как он дрожит — не от желания, а от страха. Его движения были резкими, но за каждой резкостью скрывалось отчаяние: удержать, не отпустить, оставить рядом.

Одежда исчезала между нами почти незаметно, как ненужная преграда. Его ладони были горячими, уверенными, и в их силе я находила спасение от собственных мыслей. Я тянулась к нему, будто он был воздухом, которого мне не хватало.

Мы сливались так, словно только этим могли доказать, что живы. Его поцелуи и прикосновения обжигали, но в этой боли было освобождение. Я слышала его дыхание — тяжёлое, рваное — и своё, сбивчивое, будто мы оба бежали от судьбы и нашли приют только друг в друге.

Когда он накрыл меня собой, мир исчез окончательно. Остались только его руки, глухой шёпот моего имени и огонь, в котором сгорели все сомнения.

И я позволила себе забыть о завтрашнем дне. Пусть этой ночью он принадлежал мне, а я — ему. Мы будто украли у судьбы немного времени, и в этом слиянии были едины.