Пленница Его величества

ГЛАВА 7

Я не знала, сколько времени прошло с последнего допроса. В гареме не было часов, и день с ночью путались в полумраке залов, но я снова шла по коридорам в сопровождении стражи.

Только коридоры сменились.

Теперь меня окружала такая изысканная роскошь, что воздух будто бы становился гуще и слаще. Мраморные балюстрады отливали прохладной белизной, позолоченный узор на потолке переливался, как рассыпанный мёд, а тончайшая лепнина на стенах напоминала кружево.

В коридоре стоял особый запах — смесь ладана, фимиама и увядших лепестков, в нём витала неторопливая власть, терпкая и тяжёлая, как старое вино. Сомнений не оставалось — меня вели в место, где живёт очень важная персона при дворе.

Например, хозяин.

Хозяин, который остался безликим наблюдателем моего допроса, и которому понравились мои выводы — именно поэтому сейчас я шла по мягкому ковру, а не болталась в петле.

Тихая и незаметная служанка прошмыгнула мимо меня и замерла у высокой белоснежной двери.

— Сюда, госпожа, — тихо вымолвила она, не поднимая головы.

Шедшие позади стражи вышли вперёд и распахнули передо мной створку, не делая ни шага внутрь.

— Госпожа, — с почтением кивнули они, когда я прошла мимо них в комнату.

Я должна была чувствовать триумф — ещё недавно меня бросили в темницу, а теперь мне кланяются. Но всё, что я ощущала, — это странное отстранение. Как будто всё происходящее касалось не меня. Как будто я смотрела на себя со стороны, на эту женщину с ошейником на шее, которая идёт среди золота и бархата в обносках, и которой вдруг стали говорить «госпожа».

В этой вежливости не было ни капли доверия. Только подчёркнутая осторожность. Как перед зверем, которого боятся разозлить, но ещё сильнее — выпустить из клетки.

Стража осталась у двери, а я сделала шаг внутрь — в гулкую тишину, пахнущую сандалом, тёплым вином и чем-то смолистым, терпким. Эти ароматы будто оживляли пространство, пробуждали холодную роскошь высоких сводов, тяжёлых изумрудных портьер и зеркала в золочёной раме, которое молча приняло моё отражение.

— Извольте искупаться, госпожа, — прошелестела служанка, возникшая рядом словно из тени.

Я не возражала. Пусть. Пускай будет всё, как им надо.

Меня раздели молча, быстро, почти машинально. Чужие пальцы скользили по коже, как по мрамору — холодному и мертвому. Вода в ванне была тёплая, обволакивающая. Я не сопротивлялась — тело подчинилось, голова оставалась пустой. Мысли бились где-то под кожей, но не всплывали.

Меня вымыли, вытерли, уложили, в кожу втерли ароматные масла — густо, щедро, как будто полировали драгоценность. Кожу, которая теперь принадлежала не мне. Волосы расчёсывали медленно, с усердием. Потом — лёгкая ткань, почти ничего не скрывающая. Полупрозрачная, соблазнительная, нарочито уязвимая.

И вот я осталась одна.

Только тогда вернулось дыхание. Рваное. Слишком частое. Пальцы дрожали, как после лихорадки. Мысли, наконец, прорвались — нестройно, ярко, как вспугнутые птицы. Меня затягивали в чужую игру — и я, чёрт побери, шла сама.

Я смеялась. Сначала тихо. Потом почти в голос. Потому что иначе — только кричать.

Я заглянула в зеркало, на своё отражение, и смех замер на губах.

Женщина на той стороне была пугающе красива. Гладкая кожа, полные губы, скулы, вырезанные напряжением. Чёрные волосы ниспадали, как тень. Она была великолепна и опасна. Такая, с которой нельзя играть — если хочешь выжить.

В золоте и прозрачной ткани я выглядела как наложница. Но ошейник оставался. Он был здесь, и он не позволял забыть, что я — вещь. Пока что.

Я провела по нему пальцами — медленно, почти лениво, и вздрогнула. Внизу живота разлилось странное тепло. Оно было не телесным, а глубже — как дрожь, рождающаяся не в теле, а в идее. Мысль о том, что где-то там хозяин наблюдает за своей «непокорной игрушкой», будоражила больше, чем мне хотелось бы признать.

Злила.

И несла в себе опасное предвкушение.

Я ненавидела это ощущение. И в то же время — почти искала его.

В тишине комнаты раздался глухой стук. Один раз. Второй. Дверь открылась.

— Время пришло, госпожа. Он ждёт.

Я встала медленно. Не хотела выдать покатившей по телу дрожи.

Мои босые ступни почти не издали звука, когда я вышла из комнаты, оставив за спиной терпкие запахи сандала и вина. Стража уже ждала. Ни одного взгляда в мою сторону, ни единого слова.

Я не знала, зачем он велел меня привезти. Наказание? Допрос? Или новая форма власти — та, в которой ты прикасаешься и уже не спрашиваешь?

Мы углублялись во дворец, и с каждым шагом роскошь становилась тише, изысканнее. Стены перестали блистать — стали бархатными, тёмными, приглушёнными. Вместо дневного света — мягкое пламя светильников, отражающееся в золоте и лакированном дереве. Здесь всё было обволакивающе интимным, как дыхание перед поцелуем.

Запахи тоже менялись: смолистые пряности, кожа, благовония, что тлели где-то невидимо. Пространство становилось живым — будто сам дворец, и особенно эта его часть, готовился к чему-то.

Наконец, мы остановились у высокой двери из тёмного дерева. Один из стражников постучал коротко, другой распахнул створку, отступая в сторону.

Сначала мне показалось, что он не здесь.

Комната была пуста. Просторная, но не вычурная — с пологами на стенах, тяжелыми портьерами, мягким ковром, камином, в котором тлели угли. Воздух был тёплый и сухой, пах чуть терпко — вином, корицей и чем-то, что невозможно было назвать, но можно было почувствовать кожей.

Я сделала несколько шагов внутрь, напряжение внутри сжалось в комок. Стража не вошла. Дверь за моей спиной захлопнулась мягко, без щелчка.

И только тогда я заметила его силуэт — у окна, в тени портьеры.

Не трон, не ложа, не ритуал — просто мужчина, один, в полутени. Высокий, с широкими плечами и волосами цвета тёмного золота, собранными на затылке. Он не обернулся сразу.

Он молчал. Я — тоже.

Мы будто играли в игру, испытывая терпение друг друга. Он заговорил первым. Его голос был низким и обволакивающим, как дым.

— Подойди ближе.

Я сделала шаг. Один. Другой. Каждый шаг — как удар сердца.

Он повернулся.

И мир накренился — не от его красоты, хотя она была в нём, резкая, безжалостная, как у хищника. А от силы. От безмолвной, уверенной власти, струившейся с каждого его движения, с той лёгкости, с которой он позволял себе смотреть прямо в глаза, как будто я уже принадлежала ему.

Он не улыбнулся. Не удивился. Он просто смотрел, оценивая. Как смотрят на что-то, что собираются использовать. Или сломать.

— Значит, это ты, — сказал он. Голос не дрогнул. Ни удивления, ни признания. Только констатация факта.

— Это я, — ответила я. Сухо. Почти хрипло.

Он сделал шаг. Потом ещё один. И остановился слишком близко — на грани дозволенного. Я чувствовала его дыхание. Оно было тёплым. Размеренным.

— Ты не боишься, — сказал он, без вопроса.

— Ошибаетесь, — прошептала я. — Я боюсь. Просто иду всё равно.

На миг в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или интерес. Или голод.

— Хорошо, — медленно сказал он. — Страх делает вкус слаще.

— Как скажите, Ваше Величие.

На его губах появилась тень улыбки — не теплая, не успокаивающая, а остронасмешливая. Он чуть склонил голову, разглядывая меня, как редкий экземпляр, внезапно заговоривший человеческим голосом.

— Значит, ты уже поняла, кто я, — произнёс он мягко, почти лениво. — Быстрее, чем большинство.

Он приблизился ещё на полшага. Тепло его тела стало ощутимым, почти осязаемым, как будто между нами не было воздуха. В его взгляде вспыхнул живой интерес, острый и опасный, как лезвие.

— И всё равно не отворачиваешься. Не склоняешься. Почему?

Я смотрела прямо в глаза. И не ответила. Потому что он сам знал. Именно это и раздражало его. И — восхищало.

Молчание повисло между нами, густое, как вино, недопитое и крепкое. Он не делал ни шага назад. И я — тоже. Мы оба ждали, кто первым дёрнется, опустит взгляд, отступит.

Он слегка наклонил голову, будто хотел услышать биение моего сердца. Его пальцы сжались в кулак и снова разжались — жест едва заметный, но от него повеяло хищной сдержанностью. Как будто он сдерживал не гнев. Желание.

Внутри всё горело. От напряжения, от близости, от осознания, что он стоит в полушаге — и может коснуться. Но не касается. И в этом — власть.

Я чувствовала, как напрягаются мышцы в животе, как дыхание становится тише, короче, будто тело само затаилось. Он смотрел, не моргая, и это было хуже любого прикосновения.

Он ждал. Я — тоже.

В этот миг мы были равны. И оба знали, что это — иллюзия.

Он двинулся первым. Не быстро — медленно, как будто сдерживая себя, растягивая этот момент. Я увидела, как напряглись сухожилия на его шее, как чуть дернулся угол рта — едва уловимо, но не случайно.

Он подошёл вплотную, и я снова ощутила это тепло, это давление в воздухе, когда между людьми не остаётся места даже для страха. Только ожидание. Только напряжение.

Он не коснулся. Он наклонился. Его губы прошли мимо моего уха, почти не касаясь кожи, но воздух от его дыхания обжёг меня сильнее, чем огонь.

— Что ты видишь, когда смотришь на меня? — шепнул он.

Я молчала. Потому что в этот момент не было слов, которые не были бы слишком честными. Или слишком опасными.

Он отстранился. Не на шаг — на дыхание. И посмотрел мне в глаза с новой тишиной — тяжёлой, как приговор.

Моя кожа горела там, где он даже не коснулся. Всё внутри было туго натянуто, как струна — и стоило мне моргнуть, я бы, кажется, зазвенела. Меня захлестнуло сразу слишком многое: жар, страх, злость, вожделение. И всё это — в тишине, где не осталось ничего, кроме нас.

Он был опасен. Это не требовало доказательств — это чувствовалось телом, нутром, на каком-то древнем животном уровне. Он мог уничтожить. И в этом — магнетизм.

Я чувствовала, как моё сердце предаёт меня: каждый удар — быстрее, сильнее. В груди всё сжималось, но не от ужаса, а от того, что я хотела… не убежать.

Я хотела понять, насколько близко он может подойти. И как долго я смогу остаться собой.

Он вдруг поднял руку, будто собирался коснуться моего лица. Я не отпрянула. Он не дотронулся. Пальцы зависли в полусантиметре от кожи, очерчивая контур щеки в воздухе — медленно, почти нежно. Почти.

— Прекрасная иллюзия, — прошептал он. — Ты держишься так, будто можешь мне противостоять.

Голос его был тих, почти ласков, но каждое слово врезалось в кожу, как метка.

— Но ты уже здесь. В моих покоях. В моей власти.

Он наклонился ближе — наши лбы почти соприкасались. По позвоночнику пробежал обжигающий ток, и всё тело замерло в напряжении.

— Сколько ещё ты выдержишь, прежде чем начнёшь играть по моим правилам?

Мой голос внутри кричал: не сейчас. Не поддавайся. Не дыши, если не уверена, что выдохнешь.

Но я лишь посмотрела ему в глаза. И сказала:

— А если я уже играю?

Он замер, как хищник, которому бросили вызов. Тишина растянулась, потемнела. Он смотрел на меня с такой сосредоточенной, ледяной внимательностью, что мне показалось — если я моргну, он прорвёт дистанцию и вонзится, как клинок.

Но он только усмехнулся. Медленно. Губами, глазами, телом. Как мужчина, получивший удовольствие от неожиданного вкуса.

— Тогда тебе стоит понимать, — сказал он почти с нежностью, — что в этой игре не бывает ничьей.

Я не отводила взгляда. Я чувствовала, как горит моё дыхание, как грудь поднимается быстрее, чем надо, как тело дрожит — не от страха. От предвкушения.

— Возможно, — ответила я тихо. — Но иногда те, кто считает себя игроками… оказываются фигурой.

Он рассмеялся — низко, глухо, и в этом смехе было и удовольствие, и обещание. И что-то ещё. Что-то, отчего стало холодно у основания шеи.

— Забавно. Ты хочешь рискнуть? Отлично. Я не прощаю проигравших. Но я щедро награждаю тех, кто выигрывает.

Он протянул руку — уже не над кожей, а к ней. К настоящему прикосновению. И замер в полушаге.

— Покажешь мне, как ты играешь?

Я чуть склонила голову, будто прислушиваясь. А затем — заговорила спокойно, почти клинически:

— Вы импульсивны, но холодны в действиях. Привыкли к абсолютному подчинению, но по-настоящему интересуетесь лишь теми, кто сопротивляется. Выбираете тех, кто вас ненавидит. Или хочет уничтожить. Потому что именно это даёт вам шанс победить не тело, а волю. Вы коллекционер. Любите наблюдать, испытывать, расшатывать. Смотрите, где треснет. Где дрогнет. Не торопитесь — выстраиваете ситуации, в которых жертва сама делает шаг навстречу.

Я выложила карты на стол. Не для атаки. Для предупреждения. Я хотела, чтобы он понял: перед ним не игрушка и не безмолвная жертва. Я знала, на что он способен — и позволяла себе говорить это вслух.

Интонация была ровной, чуть насмешливой. Не для того, чтобы задеть. А чтобы он услышал: я вижу его насквозь. И всё равно стою здесь.

Он не отдёрнул руки. Только прищурился, едва-едва. Словно не ожидал, что его так быстро и точно опишут — вслух. Без страха. Без лести.

— Ты играешь опасно, — тихо сказал он. — Даже слишком.

Повисла пауза. Я смотрела на него. Он ждал моего ответа.

— А вы хотите иначе? — я позволила себе лёгкую улыбку. — Вас не интересует победа. Вас интересует охота.

Он молчал. Слишком долго. Но это было не молчание растерянности — молчание вкушения. Он смотрел, как я стою перед ним, не склоняя головы, не отводя глаз. И в этом молчании росло напряжение, как натянутый лук в чужих руках.

А потом он произнёс:

— Ты будешь стоить мне дорого.

Он сказал это почти спокойно. Как факт. Как приговор. И я вдруг поняла — это не угроза. Это обещание.

А потом Он, наконец, коснулся. Не губ, не кожи. Горла. Там, где замыкается ошейник. Лёгкое движение — как жест ласки. Или команды.

И стало ясно: он уже поставил на меня метку.

Он не собирался отступать. Он собирался играть до конца.

А значит — я не выйду отсюда прежней. Или не выйду вообще.