Побег из рая

Глава 62.

– Ярис, на планетах Империи Альянс столкнулся с такими чудовищными вещами… Я не хочу тебе портить настроение, перечисляя или рассказывая всё, что услышал сегодня от охраны. Но эти женщины, – Герд кивнул на закрывшуюся за горничной дверь, – прежде, чем попасть к тебе, прошли серьёзную проверку у службы безопасности. Никто не хочет, чтобы ты пострадала. Чтобы какая-нибудь запрограммированная на убийство хрупкая девушка взорвала полдворца вместе с тобой, и рядом погибли бы все остальные, все те, ради кого ты сюда прилетела. Конечно, стопроцентной гарантии не существует, но с этими женщинами психологи работали очень плотно. Запомни одно правило, Ярис. Я могу быть занят, я могу отойти… – он на секунду задумался и с улыбкой добавил, – да хоть бы даже в санблок, но ты никогда и ни при каких условиях не должна покидать отведённые тебе комнаты без охраны. Чтобы ты лучше поняла насколько это опасно, я тебе скажу такую вещь: часть смертников, которые несли на себе взрывчатку и убивали не только себя, но и всех вокруг в радиусе десятков метров, были миловидные и хрупкие женщины.

Герд помолчал, как бы собираясь с духом и заговорил снова:

– Я не могу их винить, Ярис… Никто не может… Эти погибшие, они не самоубийцы. Их убила воля аристократии, заранее назначив им роль бомбы. Но и рисковать твоей жизнью никто не станет – слишком много здесь людей, чьё существование в мире зависит от тебя. Просто прошу, чётко выполняй инструкции и всё будет хорошо, – Герд посмотрел на меня очень серьёзно, потом снова слегка улыбнулся и добавил: – А я постараюсь не отлучаться в санблок слишком часто.

Так началось моё сотрудничество с миссией Альянса. В первый же день я провела время в трёх довольно больших больничных палатах просто бродя между рядами и, иногда, обмениваясь парой слов с лежащими там людьми. Далеко не все они выглядели просто ослабленными или уставшими. На некоторых нарушение связи с объектом сказывалось по другому: в одной из палат было почти четыре десятка мужчин и женщин, просто привязанных к кроватям.

Над сказать, что зрелище такого количества больных людей отнюдь не способствовало хорошему настроению. Тем более, что не отходя от меня ни на шаг, прямо за спиной, почти бесшумно двигались двое охранников. Их меняли достаточно часто – каждый полтора часа. Меня предупредили, что разговаривать с ними не надо, но вот слушаться любого, даже самого странного приказа идущего от них – обязательно.

– Меня зовут Логер Гаран, и вы можете обращаться ко мне по имени. Ещё раз прошу вас отнестись к моим словам серьёзно. Любой из тех, кого вы пытаетесь спасти, может оказаться смертельно опасным для вас и окружающих. Разумеется, мы будем проверять и обыскивать каждого, но… Будьте очень аккуратны, Ярис, если хотите остаться живой. Охранник отвечают за вашу жизнь и отдадут свою, если нужно будет спасти вас, но желательно обойтись без каких-то эксцессов, – офицер, отвечающий за охрану, был спокойным и выдержанным мужчиной лет сорока. Как ни странно, он казался не менее уставшим, чем некоторые пациенты в палатах.

* * *

Первые месяца полтора-два были самыми тяжелыми. Мне казалось, что дело совершенно не двигается с мертвой точки. Точнее – двигается, но только в строну ухудшений: вместо трёх палат с лежачими больными, стало четыре. Но всё же медики работали не просто так, а учитывая количество подключённых к этой проблеме научных центров, можно было надеяться на сдвиги в лучшую сторону.

Физически моя работа не была сложной: как правило, я сидела в кресле в одной из комнат и старалась отвлечься каким-нибудь звуковым файлом или даже бумажной книгой, которые нашлись во дворце императрицы. Но чаще всего мы беседовали с Гердом. А в комнату, предварительно проверив каждого, как только возможно, запускали людей партиями по пятьдесят-семьдесят человек. Им просто требовалось в моё присутствии. А, ну ещё лежачие, которых я сама обходила утром и вечером. Далеко не сразу я заметила, что количество людей стало сокращаться.

При том, что физически работать не приходилось, каждый вечер я себя чувствовала как выжатый лимон. Всё же психологически очень давило постоянное присутствие охранников за спиной и бесконечная смена лиц, находящихся от меня в двух-трёх метрах.

Наверно, рисовать я взялась от какого-то внутреннего опустошения. Сперва это были просто быстрые карандашные наброски лиц и фигур, выхваченные взглядом из толпы. Потом для меня эта самая толпа стала «рассыпаться» на индивидуальности. Я видела отдельно мужчин, женщин, подростков…

Эти люди перестали восприниматься как толпа и стали для меня теми, кто страдает. Я слабо себе представляла, по какому принципу работал импритинг, и даже не хотела узнавать, здраво считая эти знания лишней нагрузкой, но…

Но я видела, как это подавляет в людях людей. Многие, оставшись без предмета привязки, теряли интерес ко всему. И те самые первые месяцы, когда мне приходилось смотреть в пустые лица, где не было никаких желаний…

Эти дни сильно высосали из меня энергию и я пыталась спасти свою психику, рисуя портреты. Именно Герд натолкнул меня на эту идею. Он вообще старался много разговаривать со мной, не давая мне впасть в уныние и всячески отвлекая от той реальности, в которой мы сейчас с ним жили.

-- …конечно, останется визиофиксация, но взгляд художника, Ярис, это совсем другое.

-- Герд, я не уверена… Сейчас их лица сливаются для меня во что-то одинаковое, невыразительное, бесцветное и монотонное…

-- Это как болезнь, Ярис. Тяжёлая болезнь, требующая длительного лечения и человеческого тепла. Постарайся увидеть в них индивидуальности, ведь ты прекрасно понимаешь, что изначально каждый из них – личность и никакое воспитание в рабских школах и даже годы жизни в этом состоянии не должно стирать личность полностью. Не стоит абстрагироваться от этих людей. Напротив, постарайся всмотреться в каждого из них и найти, выцепить то, что отличает его от остальных…

Первые недели какой-то иррациональный страх утонуть в этой безликой толпе заставлял меня отводить глаза заниматься своими делами, лишь бы не видеть тех, кто входит в комнату. А потом…

Потом я всё же подняла взгляд и начала искать в них те самые крохи отличий, которые система Империи давила в каждом из них на протяжении всей их жизни.

На удивление быстро я начала различать: комнатная прислуга со спокойными и невыразительными лицами; охрана – как правило выше остальных, но жилистые и подвижные; яркими, но пустым пятном выглядели гаремные рабы, как мужчины, так и женщины; страшно встречать было среди гаремников подростов, почти детей и видеть в их лицах ту же пустоту, что и у взрослых…

Я рисовала и рисовала, выматывая себя этой работой, и именно Герд первым обратил моё внимание на эту деталь:

-- Посмотри сама, Ярис. Видишь, что всех их объединяет?

Это было утром, сразу после завтрака, когда я только собиралась выйти из своей комнаты. Почему-то тогда мне пришло в голову разложить прямо на полу три десятка карандашных набросков, сделанных мной в последние дни. За рассматриванием этой своеобразной выставки меня и застал Герд.

-- Мне кажется, их лица как бы полустёрты, при том, что Империя сохраняла различные генотипы и, даже ДНК различных наций, всё равно кажется, что внешность этих людей делалась по одному лекалу.

-- Странно, что ты сама этого не видишь, но… Тоска и боль, Ярис, это то, что их объединяет. Однажды, когда пройдёт время, твои работы могут стать бесценным историческим свидетельством зверств Империи.

-- Пусть так… – то ли взгляд у меня замылился, то ли угнетающе действовал сама обстановка дворца, но я действительно не видела в этих портретах того, что заметил Герд. Я просто рисовала, и это помогало мне выдержать.

-- На всякий случай хочу сказать, что сегодня количество твоих пациентов уменьшится почти на одиннадцать человек. Да, с ними ещё будут работать психологи и врачи, но у этих одиннадцати самые тяжёлые последствия импринтинга сняты. Так что вся твоя работа – не зря, а главное, пусть она и тяжёлая, но она – конечна, – Герд смотрел на меня серьёзно, без улыбок, но эти его слова были так кстати и так давали мне надежду на лучшее, что я улыбнулась в ответ.

Улыбнулась, и заметила, что мышцы моего собственного лица восприняли этот момент как-то странно. Я невольно подняла руку и потрогала собственную щёку, с горечью осознав, что почти разучилась улыбаться…

Месяца через три количество больных на койках поредело уже заметно, и я поняла, что начался обратный отсчёт.