Попаданка со скальпелем

3. Монастырь

В монастыре постоянно жгли благовония. От чада слезились глаза, а нос забивался незнакомым древесным запахом, даже через тяжелую кованую дверь. И новое, выданное мне монашеское платье пахло слезами и отчаянием сотен женщин, которые носили его до меня.

Всего месяц назад я надевала бархат и парчу, и кольца с дорогими камнями, а слуги при виде меня гнули спину до пола. Мне и высокородные низко кланялись. Я была единственной дебютанткой, с которой изволил танцевать император. Это был знак высшего расположения к нашему роду.

Я вспоминала ту жизнь, как промелькнувший сон.

Отныне мое место было здесь. В женском монастыре тюремного типа, откуда есть только один выход - в могилу. Такова оборотная сторона глянцевой придворной жизни для неудачниц вроде меня.

Дверь с душераздирающим скрипом отворилась, впуская холодок. Внутрь прошла одна из тяжеловесных замученных монахинь с грубой плошкой.

Я терпеливо ждала, когда она выполнит свои обязанности и, наконец, оставит меня одну. Но она только вынесла старые простыни в маленькую ванную комнату, где едва-едва помещался старый душ с разбитым плиточным полом.

После вернулась и остановилась возле меня.

- Ешь, давай, - сказала грубо. - Неча перебирать. Не будет тебе боле конфет, да булок, принцесска, тут еда простая.

С трудом сдвинув взгляд, нацеленный в прошлое, на плошку с кашей, я с усилием качнула головой. Я не хотела есть. Не могла. Вместе с магией во мне словно заблокировали и само тело. Не хотелось ни есть, ни пить, ни вставать с кровати, я и в туалет ходила всего раз в сутки, немыслимыми усилиями дотаскивая себя до полуразбитой туалетной чаши.

Монахиня ещё помялась около меня, пробурчала что-то, даже потыкала мне оловянной ложкой в губы, а после ушла.

Прошел час. Или два. Или прошел день? Несколько дней?

В глазах у меня темнело от усталости, но я не спала. Я теряла сознание на несколько мучительных часов, а после открывала глаза и не чувствовала облегчения.

Я ждала.

Я должна была его увидеть и понять.

Дан пришел на вторую неделю. Встряхнул влажной, растрепанной ветром золотоволосой головой, скинул плащ на грубо сколоченный стул и брезгливо осмотрелся. Прошелся по тесной келье. В глазах его гуляла темнота.

Он был все ещё полон живой страшной красоты, которая так напугала меня в первые дни в этом мире. Я рядом с ним стоять не могла. Цепенела. А когда впервые поцеловал, едва не отключилась. Не то от ужаса, не то от счастья.

Последний раз мы виделись на суде, и я успела отвыкнуть от его близости.

- Ты всё-таки вынудила меня приехать, цветочек.

Все тот же обманчиво мягкий голос, улыбка, сводящая с ума близость тела. Только теперь Данте был чужим.

Хотя кому я вру? Он был чужим всегда. Весь этот месяц я просто уговаривала себя поверить, что все по-настоящему. Что он может любить меня. Что я могу его любить.

- Дан… - я так долго не говорила, что из горла вырвался только хрип. - Ты пришел.

Сказала и даже не сразу поняла. Просто обнаружила себя уже на коленях с заломленными за спину руками, носом в пол. После кто-то грубо задрал мне голову вверх, намотав на руку косу.

Даже странно, что эта коса у меня сохранилась. За последние дни я успела про нее позабыть.

- Думай с кем говоришь, преступница. Кланяйся милостивому вейру, что снизошел до тебя.

Сначала я поймала отупевшим взглядом глянцевые сапоги из дорогой кожи, после руки в перчатках, и лишь после самого Данте.

- Данте, цветочек, - сказал ласково мой бывший жених. - Вейр Аргаццо, лорд серебряных Земель. Но ты, конечно, можешь называть меня по-простому и коротко - Ваша Светлость. А Даном зови свою собаку, если найдется та, что согласится тебе служить.

- Вейр Аргаццо… - повторила тупо.

Нет, я понимала, что Дан пришел не с добром, но все равно на что-то надеялась.

Дан поощрительно улыбнулся, и несколько секунд я ждала, что он подцепит мыском сапога подбородок, чтобы напиться моим унижением. Но он, конечно, этого не сделал. Самым страшным в моем Дане было то, что он всегда сохранял светское благородство. Когда нас обручили, когда отец ударил его по лицу за предательство рода, когда бросил в грязь наш обручальный браслет перед всеми.

Когда прошел мимо в последний день суда.

- Говорят, ты молчишь сутками, не ешь, не моешься, - Дан даже казался искренне расстроенным. - В твоей келье воняет нечистым телом и бельем, цветочек. Почему ты так быстро сломалась?

Он вдруг нагнулся, цепко вглядываясь в мое лицо. Кажется, ему не понравилось то, что он увидел. Мелькнуло что-то в голубой воде его глаз: неясное и страшное, что-то от животной сути его дракона.

- Отпусти ее, - сказал резко.

Хватка ослабла, и я буквально выскользнула на пол, ударившись лбом о старый немытый камень. Руки затекли, и я никак не могла их распрямить. Зато уловила взглядом ещё пару сапог рядом с собственным носом. Хотя бы стало ясно, кто именно меня скрутил, пока я пялилась на Данте, как верующий на икону.

Побарахталась ещё немного и замерла. Силы кончились.

Даже притерпелась немного к звону в голове.

А после буквально взмыла вверх, словно игрушечная, оказавшись на руках у Дана. Впервые за этот месяц я близко-близко увидела его лицо. Черные шелковистые стрелы бровей, бисеринки дождя в золотых волосах, инопланетную нечитаемую темноту голубых глаз. Или точнее будет сказать иномирную?

В конце концов, я была лишь неудачливой гостьей в чужом теле. Или уже не гостьей, а единственной владелицей, потому что счастливый сон, в который я попала, давным-давно превратился в кошмар, а я все не просыпалась.

Я так и не сумела поверить, что у меня появилась семья, свободные деньги, вкусные блюда и мягкая кровать. Мужчины, которые почитали за счастье перемолвиться со мной хоть одним словечком. Жених. Вот Дан у меня появился.

Зато теперь, оказавшись в тюремном монашеском платье и в затхлой келье, я очень даже верила. Такой моя жизнь быть могла. Она никогда не была счастливой.

- Вон подите, - бросил Дан стражникам, после распахнул пинком дверь в так называемую ванную и поморщился.

Нестиранное белье было свалено в угол и занимало половину законных ванных метров. Ну и попахивало, конечно. Драконам, с их чувствительным нюхом, наверное, было особенно болезненно здесь находится. Но Дан сапогом отшвырнул простыни, поставил меня на пол и развернул к себе спиной. Взялся расстегивать на мне платье.

От холодка лаковой кожи его перчаток по коже скользнула неконтролируемая дрожь. Пилоэрекция, мелькнул в голове полузабытый термин. Реакция на холод или стресс.

- Не дергайся, цветочек. Не воображай, что я нагну тебя над этой разбитой лоханью и предамся грязным утехам.

Ну это да. Ему и без меня есть с кем предаться, но… Он пришел. Он пожелал меня увидеть, он принес меня в ванну и поставил под старый душ, зачерпнул немного раскисшего мыла. Даже если это не любовь, даже просто жалость…

В груди что-то позорно дрогнуло. Наверное, из-за той самой пресловутой магической магии.

И, может, эта связь ещё тянула нас друг к другу. То есть, вейра Данте Аргаццо, лорда Серебряных земель. Его Светлость, если по-свойски.

Дан в грубоватой ласке провел по спине, одновременно втолкнув в душ. Намылил, захватывая плечи, провел до запястий, но не коснулся кистей рук. После рывком развернул к себе. Глаза в глаза. Захватил полукружие груди, сжал, не отводя взгляда, после медленно прошел пальцами по ребрам, словно накладывая мыльные мазки.

А потом я поняла.

Дан не снял перчатки. Даже рукава не закатал. Мыл меня, как старую лошадь, брезгуя касаться кожи. Господи, и зачем это так больно? Уж лучше бы ударил, что ли. Сорвал бы зло. Отвесил бы мне пощечин - той мне, которая была перед ним виновата, - а потом бы мы поговорили. Я бы объяснила, что все это страшная, глупая ошибка!

Что наказывать человека, который всего-то взял в руки стопку бумаг, просто нерационально и преждевременно. Что не брала я никакой карты. Я в глаза ее не видела!

Сердце у меня нехорошо оживилось. От надежды.

- Ты промок, лорд Серебряных земель, - сказала хрипло.

Дан в этот момент смотрел существенно ниже моего наводящего тоску лица, и неловко дернулся от звука голоса. Его рука соскользнула и легла грубым холодком на самый низ живота.

Он поднял взгляд, полный темноты, а после запоздало отдернул руку. Несколько секунд он выглядел распаленным хищником, готовым атаковать неосторожную добычу. После взгляд погас. Я больше ничего не могла прочесть в его лице.

- То есть, разговаривать ты не разучилась, цветок мой?

Цветок мой.

Сердце застучало быстрее. «Ещё не все потеряно, ещё не все потеряно!» - выстукивало сердце. Он ведь пришел, он говорит со мной, он готов слышать меня. Он все ещё смотрит на меня, как на женщину. Я все-все ему объясню, и мы…

Он сунул намыленную голову мне под воду и поворошил мокрые волосы, смывая пену. После уже откровенно грубо выволок из душа обратно в келью прямо как была: мокрую и голую, словно новорожденного котенка.

Дан, наверное, ненавидел меня, но при этом делал невозможное, возвращал к жизни. Выйдя из ванны я впервые за этот месяц ощутила, какой затхлый и грязный здесь воздух, как груб камень пола, как засалено покрывало на кровати, а окна залеплены разводами от сотен дождей и засижены мухами.

В комнате никого не было, и я ощутила робкую радость. Данте ведь услал тех жутких мужиков, которые едва не вывернули мне руки. Здесь были только мы вдвоем.

- Сядь, - скомандовал Дан. - Ешь.

Придвинул ко мне плошку со склизкой кашей, внимательно наблюдая, как я беру ложку и зачерпываю. В глазах его таилось чувство, которому я не знала названия, но оно заставляло дергаться мое измученное сердечко. Мы, наконец-то поговорим-поговорим-поговорим, все выясним-выясним-выясним, вытанцовывало сердце.

Словно опомнившись, Дан провел по волосам, после щелкнул пальцами, высушивая волосы и одежду. Следом положил мне руку на грудь, окутывая своей огненной сладкой магией. Взявшее меня в плен тепло было сродни примитивному физическому удовольствию. Я едва не застонала, так это было приятно.

- Вот так, цветочек, - сказал он ласково.

Улыбнулся, словно любуясь мной. После хлопнул в ладони, требуя принести чистое платье и туфли, новое белье, графин с водой и несколько бытовых мелочей. Гребень, заколку, несколько смен женского белья, зубную щетку и новое мыло. И даже несколько книг.

Монахини принесли требуемое, пока я ковырялась в каше, и сложили коробки на кровати. Все было не новое, а гребень и вовсе очень старый и в трещинках, но чистое. С вещами здесь обращались уважительно.

Кашу я не доела, но чувствовала себя намного лучше, хотя и очень слабой по-прежнему. Дан все это время сидел около меня, внимательно наблюдая, как я облачаюсь в новое платье и ем, и я решилась.

Отложила ложку и заговорила поспешно:

- Дан, я не брала те документы, правда, - его лицо ни капли не изменилось, выражая участие и даже ласку. - Я даже не знала, где находится твой кабинет, - потому что никогда до того дня не бывала в твоем доме! - Где сейф, где какие документы. Дан… Дан, пожалуйста, ты должен поверить мне, я бы никогда не сделала такого.

- Съешь ещё немного, - он запихал мне ещё одну ложку каши. - Вот так, цветочек. Мне больно видеть, что ты собралась умирать здесь, ведь у тебя впереди долгая жизнь.

Я замерла. Что-то в его словах заставило меня замереть, как мышь перед капканом.

- Твое дело решено, цветочек. Тебя ждала плаха, а после костер, но я стоял на коленях перед императором, чтобы вымолить жизнь своей, так называемой истинной. Ты не умрешь.

Дан поднял на меня трагичные, черные от наполнившей их тьмы глаза.

Вот только я никак не могла понять, это хорошая новость или нет? Если он считает меня преступницей, которая едва не привела его клан к падению, то почему вымаливал для меня жизнь?

Или он поверил в мою невиновность?

Сердце глухо и больно билось в груди.

- Посмотри на эту келью, - он нежно взял меня за подбородок и повернул лицо из стороны в сторону. - Это твой дом до могилы. Ты проведешь здесь долгие сто лет, прежде чем старость убьет тебя. Никто тебе не поможет. Твой дракон никогда не проснется, потому что я не завершил инициацию, а ты проведешь эти годы в сожалениях. Я не поверю в твое раскаяние, но твои мучения будут греть мне сердце. Я буду просыпаться с улыбкой, зная, что на другом конце страны ты встала на несколько часов раньше и гнешь спину в поле или на одной из фабрик. Шестнадцать часов без перерыва, цветочек. Ты прочувствуешь каждую минуту на своей нежной шкурке.

Ложка давно выпала у моей и без того слабой хватки, и Дан без сопротивления взял мои руки.

- Твои пальчики покроются ранами. Кожа высохнет и сморщится от воды и ветра. Ты не познаешь мужской любви, не заведешь подруг, не наденешь красивое платье, не попробуешь столичных сладостей. Ты будешь проклинать анта, которого так легкомысленно предала. Поэтому больше не пытайся умереть, - его пальцы больно сдавили мое лицо. Сквозь ласковую улыбку, наконец, проглянул бешеный оскал. - Я желаю, чтобы ты жила долго. Очень долго, мой глупый полевой цветок. Радуй мое сердце всегда.

Он встал, больше не притворяясь тем Даном, которого я полюбила. Холодный, расчетливый и жестокий. Таким он был. Не нужно было обманываться.

- Ты будешь платить за казнь главы моего клана, за пытки верных слуг и вассалов моего дома. Смертью ты не отделаешься, чудовище из клана Фанза. Если я прознаю, что ты снова взялась за свои проделки, желая приблизить кончину, я распоряжусь, чтобы тебя кормили и мыли силой. Лично выделю двух воинов из своей гвардии, раз уж монашкам с тобой не совладать. И, поверь, когда они затащат тебя голую в ванну, никто не прибежит на твои вопли.

Темно-голубые глаза сверкнули чернотой. Угроза не была шуточной. К сожалению, даже за такой короткий срок, как месяц, я успела изучить характер Данте. Он не пожалеет меня.

Не знаю, как он сумел преодолеть тягу нашей околоистинной связи, но он ее преодолел. Он всегда был волевым и жестоким, просто я предпочитала этого не замечать. Ведь ко мне он был добр.

Несколько секунд я не отрываясь смотрела на Дана, пытаясь запомнить, заучить его наизусть, как одно из правил своей жизни. Сохранить в памяти, подобно засушенной летней маргаритке, забытой между страниц давно прочитанной книги. Поставить на полку. И больше никогда - никогда! - не брать эту книгу в руки.

В груди что-то умерло. Что-то очень хорошее и светлое, что я чувствовала к Данте.

- Да, Ваша Светлость, - сказала послушно.