После развода. Верну тебя, жена

Глава 33

Когда я возвращаюсь домой с Артёмом на руках, первое, что вижу, — детская.

Она готова. Полностью.

Я замираю на пороге, не в силах сделать ни шага вперёд. Комната залита мягким дневным светом, который струится сквозь полупрозрачные шторы. Стены выкрашены в нежный бежевый цвет — тёплый, успокаивающий, именно такой, какой я себе представляла, когда ещё только мечтала о детской для нашего малыша.

У окна стоит кроватка. Белая, с резными бортиками, застеленная белоснежным бельём с вышитыми облачками. Рядом — комод с пеленальным столиком, на котором аккуратно разложены все необходимые мелочи: крем под подгузник, влажные салфетки, присыпка. На полках вдоль стены — мягкие игрушки, детские книжки с яркими обложками, стопки пелёнок, сложенные с педантичной аккуратностью.

Всё на своих местах. Всё продумано до мелочей.

Я стою и смотрю на всё это, и внутри что-то больно сжимается, будто кто-то сдавливает моё сердце в кулаке.

Это не показуха. Это забота Вадима. Настоящая забота.

Я вспоминаю, как Вадим возился с ремонтом, как я злилась на него, считая, что он пытается откупиться, загладить вину подарками и красивыми жестами. Я думала, что он делает это для себя, чтобы почувствовать себя лучше, чтобы убедить себя, что он хороший отец и хороший муж.

Но сейчас, глядя на эту комнату, я понимаю, что ошибалась. Он делал это для нас. Для меня и для Артёма.

Слёзы подступают к горлу, и я сглатываю их, не желая показывать слабость. Артём тихо сопит у меня на руках, тёплый и такой беззащитный, и я прижимаю его крепче к груди.

Вадим стоит позади меня. Я чувствую его присутствие, слышу его дыхание, но он молчит. Не пытается ничего говорить, не ждёт благодарности, не требует признания.

Просто стоит. И это… Это правильно.

Я поворачиваюсь к нему медленно, встречаюсь с его взглядом и вижу в его глазах осторожную надежду. Он боится сказать что-то не то, боится разрушить этот хрупкий момент.

Я благодарно слегка улыбаюсь ему и он всё понимает без слов. Любезно кивает, растянув уголки губ в еле заметную улыбку.

Мы идём на кухню, и я укладываю Артёма в переноску, которую ставлю на стол рядом с собой. Сажусь напротив Вадима и смотрю на него долго, собираясь с мыслями.

Внутри всё кипит — злость, обида, боль, усталость. Но я не могу позволить себе сорваться. Не сейчас. Мне нужно быть холодной и рациональной. Ради Артёма. Ради моего сыночка.

— Я не прощаю тебя, — начинаю я сразу, без предисловий, и вижу, как он возмущённо нахмуривается, будто я ударила его. — И не знаю, прощу ли когда-нибудь. Может быть, не прощу никогда. Но ты — отец Артёма. И я не буду лишать его отца только потому, что ты разрушил нашу семью. Сын не должен расти без отца.

Вадим слушает молча, не перебивая, и я вижу, как его челюсть напрягается, как он сжимает руки в кулаки на коленях, но он не возражает.

— Будут правила, — продолжаю я твёрже. — Чёткие правила. Расписание посещений. Ты приходишь, когда я разрешу. Никаких неожиданных визитов. Никаких ночёвок. Никаких попыток остаться подольше, найти повод задержаться. Никаких “Настен” или попыток вернуть то, что было между нами. Это в прошлом. Навсегда.

Я замолкаю, ожидая возражений, готовясь к спору, к его попыткам выторговать себе больше времени, больше близости, больше шансов. Но Вадим просто кивает.

— Хорошо, — говорит он тихо, и в его голосе нет ни следа протеста. — Я принимаю все твои условия. Все до одного.

Я смотрю на него, прищуриваясь, ища подвох. Но его лицо спокойно. Серьёзно. В глазах — искренность, которую я не видела уже так давно.

Он не торгуется. Не пытается выторговать себе поблажки. Не пытается манипулировать или давить на жалость. Просто принимает мои условия. Показывает мне, что Артём важен для него. А может, хочет показать, что и я тоже важна и в кой то веке он начал меня слушать, а главное — слышать.

Внутри что-то дрогнуло, но я быстро гашу это чувство. Нельзя расслабляться. Нельзя снова верить ему так легко.

— Спасибо, — говорю я наконец и выдыхаю медленно, чувствуя, как напряжение чуть отпускает плечи. — За понимание.

— Не за что, — отвечает он, и голос его звучит устало. — Я сам во всём виноват. И я это знаю. Знаю лучше, чем кто-либо. Поэтому нет смысла спорить…

Мы сидим в тишине, и я смотрю на Артёма, который спит в переноске, даже не подозревая, какие сложные отношения связывают его родителей.

И я думаю: «Может быть, так будет лучше. Для всех нас».

Следующие дни проходят в рутине. Быть матерью только только родившегося малыша — дико тяжёлая ноша. Я и представить не могу, каково приходится матерям одиночкам, которые находятся в каком-нибудь кризисном центре, полном таких же женщин, кому не повезло в жизни. Каково им там? У меня есть квартира, какие-никакие деньги, помощь бывшего мужа.

Я недооценила его рвение помогать мне. Первые дни всё делала сама, а затем поняла, что не вывожу. Попросила помочь, иначе сорвусь и уйду в послеродовую депрессию.

Когда пришёл Вадим, я по-настоящему оценила его помощь в такой тяжёлый для меня момент.

Он приходит каждый день. Рано утром, когда я ещё сонная, или вечером, когда я уже на грани нервного срыва от усталости. Он не звонит в дверь долго, не ломится, не требует пустить его. Звонит один раз и ждёт. Ждёт, когда я дойду до двери и открою ему. Желает доброго утра, приносит каждый день что-то нужное: подгузники, смесь, лекарства из аптеки, детское мыло, которое у меня закончилось, вещи, которые я не предусмотрела купить до появления Артёма. Иногда — еду для меня. Контейнеры с супом, фруктами, готовыми блюдами, которые можно просто разогреть.

Кроме того, раз в несколько дней он готовит сам. Говорит, что домашняя еда лучше восстанавливает силы. А я искренне не понимаю, где и как он научился готовить так быстро и так вкусно. Ведь в нашем браке он не приготовил ни одного блюда, ни разу.

Ну да ладно. Вдами ещё помогает с врачом, записывает Артёма к педиатру, на узи родничка, к неврологу, ко всем частным специалистам и всё оплачивает сам. Носит тяжёлые сумки, собирает мусор, который я не успела вынести, нанимает клининг раз в неделю и под своим присмотром делает генеральную уборку.

Делает всё молча, без лишних слов, без попыток навязать себя. Он не пытается остаться дольше, чем я разрешаю. Не пытается обнять меня или коснуться моей руки. Держит дистанцию, которую я установила, и ни разу не пытается её нарушить.

И это… странно. Я привыкла к его напористости, к его попыткам вернуть меня любой ценой. К тому, как он давил, уговаривал, пытался прорваться сквозь мои границы. А сейчас он просто делает то, что нужно. И уходит, если я не прошу.

Иногда я ловлю себя на мысли, что мне это даже нравится. Что так проще. Что так… правильнее.

Но иногда, когда он уходит и я остаюсь одна, внутри возникает странное чувство пустоты. Будто чего-то не хватает. Но я сразу же гоню эту мысль прочь.

Ночью Артём плачет. Плачет долго, истошно, и я качаю его на руках, хожу по комнате из угла в угол, пою колыбельные дрожащим от усталости голосом, но ничего не помогает.

Он кричит так, будто ему больно, и я схожу с ума от беспомощности. Я проверяю подгузник — сухой. Предлагаю грудь — отказывается. Смесь — тоже не берёт. Укачиваю, глажу по спинке, целую в макушку — бесполезно. Колики мучают моего бедняжку. Даю ему жидкий препарат для смягчения боли, но пока он подействует, должен пройти час.

Я на грани. Глаза слипаются, руки дрожат от усталости, спина ноет, и я чувствую, как внутри всё сжимается в отчаянии. Слёзы сами текут по щекам, и я не могу их остановить.

— Ну пожалуйста, — шепчу я сквозь всхлипы, качая его всё сильнее. — Пожалуйста, малыш, успокойся. Мама больше не может. Я не знаю, что делать. Не знаю…

Но он не успокаивается. Кричит ещё громче, лицо его красное, кулачки сжаты. Я выхожу на кухню, чтобы пройтись по квартире, а не ходить кругами по одной детской комнате и вдруг вижу его.

Вадим. Он сидит на стуле в коридоре, прислонившись спиной к стене. Глаза закрыты, руки сложены на груди, но я знаю, что он не спит. По тому, как он дышит, как напряжены его плечи.

Он просто… сидит. Рядом. Чтобы быть рядом, но не вторгаться.

Я замираю, глядя на него, и чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается. Смесь противоречивых чувств — злость, благодарность, раздражение, облегчение.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он открывает глаза и смотрит на меня. Взгляд усталый, но мягкий.

— Хотел быть рядом, если понадоблюсь, — говорит он просто, без лишних слов. — Хотел уходить, но услышал, как сына плачет. Продолжал минут десять и понял, что ты не можешь его успокоить. Решил не уходить, а то мало ли. Скорую вызвать или сходить в аптеку. Ну или просто покачать, поддержать на руках, если ты устанешь.

— Я же не просила тебя оставаться… — отвечаю я, качая Артёма, который продолжает плакать у меня на руках.

— Знаю, — кивает он спокойно. — Но я всё равно здесь. Если вдруг… Если вдруг тебе будет нужна помощь, я рядом. Просто скажи. Но если не хочешь, я сейчас же уйду…

Я смотрю на него и не знаю, что сказать. Внутри бушует буря эмоций, но я не могу их выразить. Просто киваю коротко и ухожу обратно в детскую, прижимая Артёма к груди. Вадим остаётся, судя потому, что я не слышу звук захлопывающейся двери.

А Артём наконец успокаивается и я укладываю его в кроватку, поглаживая по животику, пока он не засыпает окончательно.

Сажусь в кресло рядом, чтобы посмотреть, как он спит. Убедиться, что не проснётся через пять минут. Такой маленький, такой беззащитный. Моё сокровище. Моё всё. Закрываю глаза на секунду. Всего на секунду. Чтобы отдохнуть. Чтобы перевести дух.

И вдоуг просыпаюсь от того, что чувствую на себе что-то. Мне тепло.

Открываю глаза медленно, с трудом поднимая веки, и вижу плед, которым кто-то укрыл меня. Мягкий, пушистый, он лежит на мне, согревая. Сколько я проспала, не знаю.

Поворачиваю голову и вижу Вадима.

Он стоит у двери детской, опираясь плечом о косяк, и смотрит на Артёма в кроватке. Лицо его мягкое, полное любви и нежности. В глазах — что-то такое глубокое и искреннее, что у меня перехватывает дыхание.

Он любит его. По-настоящему любит.

Он замечает, что я проснулась, и тихо улыбается — виновато, смущённо.

— Прости, — шепчет он, стараясь не разбудить Артёма. — Не хотел будить. Просто подумал, что тебе холодно. Ты так съёжилась во сне…

Я смотрю на него, и внутри что-то тёплое, почти забытое, разливается по груди. Чувство, которое я давно похоронила под слоями боли и обиды.

— Спасибо, — шепчу я, и голос звучит хрипло от усталости.

Он кивает, улыбается ещё раз — коротко, мягко — и тихо уходит, прикрывая за собой дверь так осторожно, будто боится потревожить тишину.

Я сижу, укрытая пледом, и смотрю на спящего сына. И думаю о Вадиме. О том, как он изменился. Или пытается измениться.

Я всё ещё не могу ему доверять. Всё ещё боюсь поверить, что это не игра, не манипуляция.

Но что-то внутри меня шепчет: «А вдруг это правда?».

На следующий день я случайно слышу его разговор по телефону. Выхожу из ванной, где купала Артёма, и слышу голос Вадима, доносящийся с балкона. Дверь приоткрыта, и я невольно останавливаюсь, прислушиваясь.

Он стоит спиной ко мне, прислонившись к перилам, и говорит с кем-то по телефону.

— Да, продаю, — говорит он устало, и в его голосе — решимость. — Нет, мне не нужно. Мне нужны деньги для семьи.

Пауза. Я слышу, как он слушает собеседника, и вижу, как он проводит рукой по лицу, потирая глаза.

— Не важно, — обрывает он. — Я сам разберусь. Мне не нужны твои советы. Просто переведи деньги, когда продашь. Всё.

Он вешает трубку, сует телефон в карман и стоит так, глядя в горизонт.

Я отхожу от двери, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он продаёт свои акции? Или что-то ещё? Ради нас? Ради меня и Артёма?

Я не знаю, что думать. Внутри борются два чувства. Одно — тёплое, благодарное, шепчет: «Он пытается. Он действительно пытается исправиться». Другое — холодное, циничное, отвечает: «Он покупает прощение. Думает, что деньгами и жертвами сможет откупиться от того, что натворил».

И я не знаю, какое из них право. Может быть, оба. Может быть, ни одно.