После развода. Верну тебя, жена

Глава 34

Артём плачет. Плачет так, как не плакал никогда. Пронзительно, надрывно, будто ему невыносимо больно. Его маленькое тельце горячее, лобик пылает под моей ладонью, и я чувствую, как внутри меня поднимается паника — холодная, липкая, сдавливающая грудь.

— Тише, тише, солнышко, — шепчу я, качая его на руках, но голос дрожит так сильно, что я едва узнаю его, и слёзы уже текут по моим щекам. — Мама здесь, мама с тобой, всё будет хорошо…

Но я не верю собственным словам. Совсем не верю.

Артём извивается у меня на руках, сучит ножками, его личико искажено гримасой боли, и он кричит так, будто его режут. Я никогда не слышала, чтобы он так плакал. Никогда.

Я хватаю термометр, пытаюсь сунуть его под мышку, но Артём вырывается, кричит ещё громче, и у меня уходит целая минута, чтобы удержать его и дождаться результата.

Тридцать восемь и семь.

Слишком высокая для такого малыша. Слишком высокая. Я помню, что врач говорила — до тридцати восьми можно не паниковать, это нормально для маленьких детей. Но выше — это уже опасно. Это уже тревожный звонок.

Руки трясутся, когда я пытаюсь вспомнить, что делать. Свечку? Или сироп? Какую дозу? Сколько миллилитров? Боже, почему я ничего не помню? Почему я такая идиотка?

В панике роюсь в аптечке, рассыпаю лекарства на пол — коробочки, флаконы, инструкции падают, шуршат, путаются под пальцами, и я не могу найти нужное, и внутри всё кричит: «Ты плохая мать! Ты не справляешься! Ты не знаешь, что делать! Ты попогубишь своего сына!»

Артём кричит всё громче, личико его становится красным, почти багровым, вены вздуваются на лбу, и я чувствую, как моё сердце разрывается на части. Каждый его крик — это нож в моей груди. Каждый всхлип — это удар по дых.

Я не справляюсь. Я не знаю, что делать. Я не могу взять тебя в руки. Я плохая мать.

Хватаю телефон дрожащими пальцами и набираю номер Вадима. Не скорую, не врача, а бывшего мужа. Сама не знаю, почему. Будто по привычке, совсем не думая.

А может и знаю, почему. Потому что в этот момент я знаю, что он приедет. Он поможет. Он сделает то, что нужно.

Вадимотвечает на второй гудок.

— Настя? Что-то случилось?

Голос его резкий и собранный. Он понимает, что что-то не так, ещё до того, как я успеваю сказать хоть слово.

— Вадим, — задыхаюсь я, и голос срывается на всхлип. — У Артёма температура. Высокая. Он плачет, и я не знаю, что делать, я не знаю, я боюсь…

— Какая температура? — голос его становится ещё жёстче.

— Тридцать восемь и семь, — выдыхаю я. — Он горячий, Вадим, он такой горячий, и он кричит, и я не знаю…

— Я выезжаю, — отвечает он и я слышу, как Вадим встаёт, как звенят ключи, как хлопает дверь. — Дай ему жаропонижающее — свечку или сироп, что есть под рукой. Раздень его, но не кутай. Проветри комнату. Я буду через десять минут. Соберись, пожалуйста. Паникой ты ему не поможешь…

Он вешает трубку, и я остаюсь одна с плачущим Артёмом на руках.

Я делаю, как сказал Вадим. Пытаюсь успокоиться, выдохнуть, глубоко вдохнуть. Раздеваю Артёма до подгузника, трясущимися руками вставляю свечку, затем обтираю его тёплой водой — не холодной, тёплой, так говорила педиатр, а Артём напомнил мне об этом. Холодная вода может вызвать спазм сосудов.

Открываю окно, впуская прохладный ночной воздух, и возвращаюсь к сыну.

Он продолжает плакать, но я держу его, прижимаю к груди, шепчу, что всё будет хорошо, что мама здесь, что скоро всё пройдёт.

Но внутри я схожу с ума от страха.

Пожалуйста, пусть всё будет хорошо. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Вадим врывается в квартиру через восемь минут.

Я слышу, как хлопает дверь с такой силой, будто её выбили, как его тяжёлые шаги приближаются, и он появляется в дверях детской — взъерошенный, в куртке нараспашку, на голых ногах кроссовки, будто одевался на ходу. В глазах — тревога, почти паника, которую он пытается скрыть.

— Как он? — спрашивает сразу, подходя ко мне, и я вижу, как его взгляд скользит по Артёму, по мне, оценивая ситуацию.

— Плачет, — всхлипываю я, и голос мой жалкий, слабый. — Не успокаивается. Я дала свечку, но температура не падает, и я не знаю, сколько времени должно пройти, и…

— Ничего, — перебивает он, и голос его твёрдый, уверенный, будто он знает, что делать. — Сейчас всё будет хорошо. Я уже вызвонил врача. Частного. Мой знакомый. Хороший специалист. Он встретит нас в клинике через двадцать минут. Собирайся, едем.

Я киваю и начинаю собирать сумку. Пелёнки, запасной подгузник, бутылочка со смесью, влажные салфетки, запасная одежда для Артёма.

Руки дрожат так сильно, что я роняю всё на пол. Бутылочка катится под кровать, пелёнки разворачиваются, и я опускаюсь на колени, пытаясь всё собрать, но слёзы застилают глаза, и я ничего не вижу.

Вадим подходит, опускается рядом со мной, подхватывает вещи, складывает их в сумку сам — быстро, чётко, без суеты.

— Одевайся, — говорит он мягко, но настойчиво, глядя мне в глаза. — Я всё сделаю. Иди, одевайся.

Я киваю, встаю на ватных ногах, иду в прихожую. Надеваю куртку, натягиваю обувь, и вижу, как Вадим выходит из детской с переноской в одной руке и сумкой в другой. Артём всё ещё плачет, но уже тише, будто выбился из сил.

Мы выходим из квартиры, и я даже не запираю дверь — Вадим делает это за меня, одной рукой поворачивая ключ в замке.

В машине я сижу сзади, вытаскиваю Артёма из переноски, держу его на руках, прижимаю к груди, глажу его по головке, целую в лобик, который всё ещё горячий.

— Потерпи, малыш, — шепчу я сквозь слёзы, и слова застревают в горле. — Потерпи, мы скоро будем у врача, тебе помогут, всё будет хорошо, я обещаю…

Вадим едет быстро, но аккуратно, и я вижу в зеркале заднего вида, как его руки сжимают руль так сильно, что костяшки белеют. Как напряжены его плечи, как он смотрит на дорогу — сосредоточенно, жёстко. Он боится. Так же, как и я.

На светофоре он достаёт телефон, набирает номер, включает громкую связь.

— Да, это я, — говорит он коротко, когда кто-то отвечает. — Мы едем. Минут пятнадцать. Подготовьте всё, что нужно. Жаропонижающее дали… — он оборачивается и смотрит на меня. — Полчаса назад, — шепчу я. — Полчаса назад, — повторяет Вадим в трубку, — не помогает. Плачет не переставая.

— Понял, — отвечает мужской голос на том конце. — Будем готовы. Палата уже свободна, анализы возьмём сразу. Не волнуйтесь.

Вадим вешает трубку и бросает взгляд на меня через зеркало заднего вида. Наши глаза встречаются, и я вижу в его взгляде что-то, чего не видела давно — искреннюю заботу и решимость.

— Всё будет хорошо, Настя, — говорит он тихо, но твёрдо, будто даёт клятву. — Обещаю тебе. Всё будет хорошо.

Я не отвечаю. Просто киваю и прижимаю Артёма ближе, вдыхая его запах, слушая его плач, и молюсь, чтобы Вадим был прав.

В клинике нас встречает врач — мужчина средних лет в белом халате, с усталым, но добрым лицом и внимательными карими глазами. Он сразу берёт Артёма у меня из рук, и я чувствую, как внутри всё сжимается — не хочу отдавать его, хочу держать, защищать, но понимаю, что он нам поможет.

Доктор кладёт его на пеленальный столик, осматривает — слушает сердце стетоскопом, проверяет горло, ощупывает животик, проверяет рефлексы. Артём кричит, вырывается, и я стою рядом, стискиваю руки, чувствую, как каждый его крик разрывает меня изнутри.

— Сейчас возьмём анализы, — говорит врач спокойно, поворачиваясь ко мне. — Сделаем экспресс-тест крови, чтобы понять, что происходит. Пока похоже на воспаление. Может быть, инфекция. Может быть, просто вирус. Но мы разберёмся. Не волнуйтесь.

Лёгко сказать — не волнуйтесь. Я стою рядом, беспомощная, бесполезная, и смотрю, как медсестра в голубом халате берёт у Артёма кровь из пальчика. Она делает это быстро, профессионально, но Артём кричит так, будто его убивают, и я чувствую, как каждый его крик пронзает меня насквозь, будто это не его пальчик прокалывают, а моё сердце.

Вадим стоит рядом со мной, молчаливый, напряжённый. Он не пытается обнять меня, не лезет с утешениями, которые сейчас бессмысленны. Просто стоит рядом и я чувствую его присутствие — твёрдое, надёжное, как стена, о которую можно опереться. То чувство, которое я уже забыла.

Через двадцать минут врач возвращается с результатами. Лицо его серьёзное, но не встревоженное.

— У малыша воспаление, — говорит он, глядя на меня, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. — Лейкоциты повышены, СОЭ тоже. Скорее всего, начинается инфекция. Ничего критичного, но нужно действовать. Мы поставим капельницу с витаминами и противовоспалительным. Останетесь на ночь под наблюдением. К утру должно полегчать. Дальше увидим, решим.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Горло перехвачено, и я боюсь, что если открою рот, то просто зареву.

Нас проводят в палату. Маленькую, но уютную, с кроватью для меня и детской кроваткой для Артёма, в которой можно лежать вместе. Стены светлые, пахнет чистотой и чем-то медицинским, но не неприятным.

Медсестра осторожно ставит Артёму капельницу в крошечную ручку, фиксирует её лейкопластырем, и я сажусь рядом, беру его за ручку с иглой, чтобы он не навредил себе, если дёрнется, глажу по головке, нежно целую его.

— Потерпи, солнышко, — шепчу я, и слёзы катятся по щекам. — Потерпи, скоро тебе станет лучше, скоро всё пройдёт…

Вадим стоит у окна, смотрит в темноту за стеклом, и я вижу, как напряжены его плечи и шея. Он не наигрывает, а реально переживает. Это сразу видно.

И это… Это немного пугает меня. Потому что я никогда не видела его таким. Без маски “сильного мужчины”. Без попыток всё контролировать, всё держать в руках. Он просто человек. Отец, который боится за своего сына.

Артём засыпает через час после капельницы, когда температура наконец то спадает.

Он сосёт грудь, тихо посапывая и я чувствую, как облегчение накрывает меня волной — тёплой, мягкой, почти невесомой.

Он жив. Он дышит. Он успокоился. Всё позади. Всё будет хорошо.

Вадим садится на стул рядом с моей кроватью. Откидывается на спинку, закрывает глаза, проводит рукой по лицу — устало, измученно. Но я вижу — он не спит. Просто отдыхает. Просто остаётся рядом, хотя время далеко за полночь.

— Спасибо, — шепчу я, глядя на него.

Он открывает глаза медленно и смотрит на меня. Взгляд усталый, но мягкий.

— За что?

— За то, что приехал, — отвечаю я тихо, и голос дрожит. — За то, что помог. За то, что был рядом. За то, что… За всё.

Слово “спасибо” звучит странно на моих губах. Я боюсь его. Боюсь, что оно означает больше, чем я готова признать. Боюсь, что оно откроет дверь, которую я так старательно держала закрытой.

Вадим молчит долго, смотрит на меня, и я вижу, как по его лицу пробегает что-то — боль, надежда, сожаление.

А потом он говорит тихо, почти неслышно:

— Я начал терапию.

Я поднимаю на него взгляд, моргаю, не понимая.

— Что?

— Терапию, — повторяет он, и в его голосе слышится усталость и одновременно решимость. — Хожу к психологу. Уже месяц. Дважды в неделю. Прорабатываю свои… косяки. Всё, что я натворил. Всё, что разрушил. Всё, что сделал с тобой. С нами.

Я молчу, переваривая его слова, и чувствую, как внутри что-то дрогнуло.

Он ходит к психологу? Серьёзно?

— Я уволил всех, кто был связан с Олей, — продолжает он, не глядя на меня, глядя куда-то в пол. — Всех. Даже тех, кто просто знал её, общался с ней, видел нас вместе. Это посоветовал психолог. Сказал, что мне нужно отсечь всё, что связывает меня с прошлым. С той версией себя, которой я больше не хочу быть. Которую я ненавижу.

Он замолкает, сжимает руки в кулаки на коленях, и я вижу, как напрягается его челюсть.

— Я не прошу тебя поверить мне, — говорит он тише, почти шёпотом. — Я знаю, что не заслужил твоего доверия. Знаю, что одних слов недостаточно. Но я пытаюсь, Настя. Честно пытаюсь стать лучше. Не ради того, чтобы ты вернулась ко мне. Нет. Я понимаю, что это вряд ли возможно. Но ради себя. Ради того, чтобы быть хорошим отцом для Артёма. Ради того, чтобы когда-нибудь, может быть, заслужить хотя бы твоё уважение. Не любовь. Просто уважение.

Я смотрю на него, и внутри всё переворачивается. Сердце сжимается, горло перехватывает, и я чувствую, как слёзы снова подступают к глазам.

Он ходит к психологу. Прорабатывает свои ошибки. Уволил людей, чтобы не напоминать мне и себе о пережитом.

Это… Это больше, чем я ожидала. Больше, чем могла представить.

Но я всё ещё не знаю, верить ли ему.

Слова — это слова. Обещания — это обещания. Люди говорят много, но делают мало.

А доверие… Доверие нужно заслужить. И одного месяца терапии недостаточно, чтобы стереть всю боль, которую он причинил. Всё предательство. Все слёзы.

— Я не знаю, Вадим, — шепчу я наконец, глядя на спящего Артёма, на его крошечное личико, такое спокойное сейчас. — Я не знаю, могу ли я тебе поверить. Может быть, не скоро. Может быть, никогда.

Он кивает, и в его глазах — понимание. Боль. Но не обида.

— Я знаю, — говорит он тихо. — И я не тороплю тебя. Не жду, что ты простишь меня завтра или через месяц. Просто… Просто хочу, чтобы ты знала. Я пытаюсь. И буду пытаться. Сколько потребуется.