После развода. Я тебя верну

=45=

— Прекрати называть меня своей женой, — пробормотала я. — Ты мне никто, Давид.

— Даже так? — приподнял бровь. — Никто?

— Именно так! Ты потерял всякое право называть меня своей женой, когда выставил меня и детей за порог. Или ты уже об этом забыл? Ну так я напомню. Освежу твою память, если сам не справляешься.

— Ира…

— Нет, не перебивай меня. Ты уже сказал достаточно. А теперь моя очередь.

— Ты тоже много чего сказала, — хмыкнул.

— Нет, Давид, я практически молчала. Хотя что тебе говорить? Бесполезно. Только зря трачу слова. Ты же ничего не слушаешь, а если и слушаешь, то понимать отказываешься.

— Это не так.

— Нам и правда не стоит продолжать этот разговор. Бесполезно. Ты не понимаешь и даже не пытаешься. Тебе наплевать на всех кроме себя самого. Но это уже давно так. Ничего нового не произошло. Такие мужчины как ты не умеют слушать.

Развернулась и хотела уйти. Накатила усталость. Лучше мне и правда пойти к детям, чем тратить время на дурацкие выяснения отношений. Ничего же не поменяется. Арсанов не сделает никаких выводов. Он как гнул свою линию, так и продолжит. А мне останется лишь принимать все происходящее как должное. Другого положения и быть не может. Это же… он. И он всегда таким был. Мне стоило обратить внимание на характер Давида, еще когда соглашалась на брак с ним.

Теперь поздно.

Но сдаваться не собиралась. Конечно, бороться с ним будет тяжело. Но у меня нет выхода.

— Значит, так, да? — процедил Давид. — Не умею слушать?

Пожала плечами. Двинулась в сторону от него. Но он не собирался отпускать меня настолько легко и просто.

Тяжелая ладонь опустилась на мое плечо. Как гранитом придавило.

Арсанов ухватил меня. Развернул к себе резким рывком. А после буквально впечатал в свое тело. Заставил задохнуться. От настолько порывистого поворота.

— Пусти!..

— А этот твой Миша умеет? — прорычал Арсанов. — Хорошо тебя слушает?

— Да, — бросила в ответ. — Тебе бы у него поучиться.

— Ах, поучиться…

— Да! Но боюсь, не потянешь. Мишу никто этому не учил. Он сам понимает, как себя вести.

— Вижу, нравится тебе этот уголовник.

— Хватит его так называть. Сначала разберись за что его посадили. А потом поймешь, обвинить Мишу не в чем.

— Разберусь, — припечатал Арсанов. — Обязательно разберусь.

— Убери руки…

Пробормотала и попробовала вырваться, но Арсанов не желал отпускать. Только сильнее притянул меня к себе. Склонился надо мной, вглядывался в мое лицо. Мрачно. Жадно. И взгляд у него стал абсолютно жутким.

— Я твой муж, Ира. Отец твоих детей. И если ты всерьез полагаешь, будто я позволю какому-то постороннему мужику отираться рядом с тобой, ты очень сильно ошибаешься.

— И что? Ты считаешь, я стану спрашивать у тебя разрешение? Будешь одобрять, с кем мне можно общаться, а с кем нет?

— Ты меня поняла.

— Нет, — решительно покачала головой. — Ты больше ничего и никогда не сможешь мне запретить! Ты выгнал меня из дома. И это бы я еще могла простить. Но… ты и наших детей вышвырнул. Без какого-либо объяснения причин. Ты отказался от нас, Давид! Если ты забыл, не важно. Я ничего не забыла. И не забуду. Такое не прощается. Твое отношение к малышам ничем нельзя объяснить. Такое ничем не оправдать. Все, а теперь отпусти. Мне нужно к детям.

Столкнулась с потемневшим взглядом Давида и даже перестала вырываться из его крепкого захвата.

Он так на меня смотрел…

Будто ничего не слышал. А потом вдруг сказал:

— Ты с чего это взяла? Что я отказался от вас?

— Ну ты сам дал это понять. Более чем ясно показал свое отношение, когда приказал убираться из твоего дома.

— А если бы ты узнала, что все это время я оставался рядом? — хрипло спросил Давид, продолжил вглядываться в мои глаза.

А я и так знала.

Про то, что Клим шпионил за мной по указке Арсанова, например. Хотя теперь становилось ясно, что все могло оказаться еще намного сложнее.

Но разве это важно?

— Это ничего бы не поменяло, — ответила ему прямо.

Повисло молчание.

В глазах Арсанова вспыхивали искры, челюсти угрожающе сжимались. Но он больше ничего не произнес.

А что тут можно было сказать?

— Слишком поздно для таких признаний, — прибавила тихо.

— Ты даже не представляешь, что я собирался сказать.

— А это не имеет никакого значения. Без разницы, что ты делал, Давид. Оставался рядом в тени, наблюдал за нами через своих людей. Даже если организовал нам скрытую поддержку, постоянно помогал в жизни. Тут важнее то, чего ты не сделал.

— Ты о чем?

— А ты подумай. Такой умный. Знающий.

— Говори прямо.

— Я так и делаю.

— Тогда…

— Ты не был с нами все эти годы. По-настоящему — не был. Не знаю, как нечто подобное можно объяснить. Полагаю, никак.

— Не всегда есть выбор.

— Неужели? И что же тебе помешало мне признаться? Предупредить? Что не дало тебе быть откровенным?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Конечно, не понимаю. Ты же так ничего не объяснил.

— Все, что я делал, было для вашей безопасности, — отчеканил Арсанов, не сводил с меня глаз, оценивал реакцию.

— Среди ночи на улицу? В дождь? Ты забыл, когда выгнал нас? До такой степени? Ты сейчас серьезно, Давид?

— Я вас защищал, — сказал, словно отрезал.

А высказать ему все, что я сейчас думаю насчет таких его методов, не успела. Давид запечатал мой рот поцелуем. Резко впился в мои губы, не позволил отстраниться даже на миллиметр.