Глава 9

Земфире очень понравилась, можно даже сказать — полюбилась, эта городская девочка, баронская дочка Кармелита. Добрая, простая, открытая. Да вот только…

Люциту свою она еще больше любила. И надо ж такому случиться — судьба сбила, собрала двух этих девочек и Миро в один треугольник. Тут уж никакого благолепия — кому-то будет плохо. И пока что хуже всех ее Люците. А Кармелита, как назло, в таборе задержалась. Ведет себя бесстыдно — с Миро по всему лагерю вдвоем шляется. А ведь еще не венчанные!

Надо пойти к Рубине, сказать об этом, а то позор на весь табор.

Зашла в палатку к Рубине. Сразу, на пороге, обо что-то споткнулась. Что-то опрокинула. Загремело.

— Тс-с-с. Тихо! — вскинулась Рубина, показала в угол, на спящую под одеялом Кармелиту, шепотом сказала: — Ребенка разбудишь!

И продолжила свое вязание.

Земфира так же шепотом ответила:

— Чего это вы?! На закате солнца спать — к больной голове…

— Напрыгалась… Пусть отдыхает.

— Я как раз насчет «напрыгалась» и пришла…

— Что такое?

— В таборе законы строгие, сама знаешь. А Кармелита ведет себя слишком вольно.

Рубина, честно говоря, и сама об этом думала. Да только что уж тут поделаешь — рассыпается потихоньку их древний цыганский уклад. Это раньше так строго было — до свадьбы с женихом и не пройдешься вдвоем. Оттого и замуж отцы так рано выдавали, что боялись за дочкой не уследить — не уберечь. А теперь… Что ж ей, девочку в сундук на замок запереть да ключ выкинуть?

Все это в голове в секунду промелькнуло. А вслух коротко сказала:

— Она же в городе выросла. Не все знает.

— Ну так вот, давай вместе и поучим твою внучку.

— Что, сейчас прямо?

— А когда ж еще?

— Жалко будить…

— Взрослая девушка, невеста… А что творит?! С женихом под ручку ходит. С мальчишками где-то скачет…

— Твоя правда. Только не торопи ее. Пройдет день, другой. В таборе побудет, привыкнет — и сама все живо поймет. Она у нас девочка сообразительная.

— Смотри. Если сразу не приструним — потом хлопот не оберемся!

Рубина отложила вязанье, начала нервничать. На самом-то деле она хорошо понимала, чего это вдруг Земфира так о чести цыганской заботиться начала — Миро всему виной. Пусть лучше за своей Люцитой в оба глядит. Та вообще сама на шею вешается. А то, вишь ли, Кармелита им как кость поперек горла встала…

Земфира же не стала ждать ответа, подошла к кровати, сначала осторожно коснулась одеяла, потом решительно его сдернула. А под ним никакой Кармелиты не оказалось, только подушечки да вещи разные. И так все ловко уложено…

— Сообразительная, говоришь? Это точно. Очень сообразительная! Посмотри, какие фокусы выкидывает!

Как же хорошо и свободно чувствовала Кармелита себя в таборе. Как будто никогда и не жила она в городе, в большом отцовом доме. Разве что странные старые обычаи немного утомляли. Так это ведь тоже смотря как их воспринимать. Можно как закон. А можно как игру. Как игру, конечно, лучше, интересней. И назойливые разговоры о свадьбе прекратились. Может, потому в отношениях с Миро что-то появилось, точнее — восстановилось. Детская радость от соприкосновения с чужой душой. Восторг от того, что в общении душа эта тянется навстречу тебе, раскрывается, как цветок полевой. И нет в ней ничего злого, темного, чужого, тебе не доступного…

Со стороны это, наверно, смешно было, когда взрослые цыган с цыганкой через костры прыгают да в прятки среди деревьев играют. А если смешно, то почему же не посмеяться? Мелочь таборная и смеялась. Но в игры свои принимала. А Миро с Кармелитой только того и надо.

Правда, один раз они все ж допрыгались. Через костер. Юбка загорелась. Потушили, благо ручеек оказался рядом, и ушли от всех подальше, в глубь леска.

— Ну что, не сильно обгорела? — спросил, посмеиваясь, Миро.

— Нет, не сильно.

— Эх, совсем тебя наши старушки заругают. Они ж и так на нас косо смотрят.

— Да. Странно это. Понимаешь, Миро, хоть отец у меня и строгий, только я все равно к воле привыкла. К настоящей. А здесь, в таборе, люди какие-то другие — совсем не свободные, что ли.

— Ты ошибаешься… Таборные цыгане — самые свободные люди в мире.

— Да ну… Это только в стихах и фильмах. Для гаджо. А на самом деле… Почему у нас, у цыган, столько запретов? Там не ходи, здесь не топчи…

— Но мы-то с тобой везде ходим…

— Да, везде… Только прячемся все время, с детьми вместе.

Замолчал Миро. Не знал, что ответить. Как-то не задумывался раньше об этом.

— Как девушка с юношей могут поговорить о любви, если им даже наедине нельзя остаться? — спросила Кармелита. — Если им даже поцеловаться негде?

— О любви можно и без слов сказать…

— Как это — без слов?

Миро углядел среди травы красивый цветок, сорвал, вдел Кармелите в волосы. Руки при этом задрожали от невысказанной нежности.

— Вот так — без слов.

— И что же это значит, если словами?

— Люблю… — Руки сомкнулись, обняв девушку.

— Нет. Не торопись, Миро, — Кармелита выскользнула из его объятий.

Она и сама не поняла, что с ней произошло. Но почему-то в этот момент, совсем не ко времени, ей почудилось, что рядом с ней не Миро, а тот смешной парень. Как же его — Максим.

— Ладно, Миро. Пойду я в табор. А то мокрая вся. Да и юбку подгоревшую поменять надо.

…Бабка ругаться не стала. Но постель подложную как есть оставила. Пусть Кармелита видит, что все ее секреты детские наружу выплыли.

— Посмотри, вся одежда мокрая… — встретила сварливо. — Да еще и подгорела. В чем гадать завтра пойдешь?

— Ничего страшного! Сейчас переоденусь. — Кармелита бросилась к сундуку за вещами.

— Ты хоть помнишь, как я гадать тебя учила?

— Помню… — сказала внучка не очень-то уверенно.

— Ладно. Слушай. Гадание — это искусство. Прежде всего посмотри не на ладонь, а прямо в глаза. Если не прячет взгляд — открытый, смелый человек. Если в сторону смотрит — боится чего-то или скрывает… Когда рука влажная — нерешительный человек или болен…

— Да-да, бабушка, помню я это. Ты про любовь… Про любовь что говорить нужно?

— Это правильно. Про любовь чаще всего и спрашивают. Про любовь… Когда человек любит и любим — он светится весь и радуется жизни. Говори таким, что они уже встретили своего короля или даму.

— А если не светится?

— Скажи, что любовь ищет его. Ищет, ищет, рядом ходит, в глаза ему заглядывает, а человек ее не видит…

Кармелита засмеялась — как все просто…

А Рубина легковесность эту ее учуяла.

— Да ты не смейся раньше времени. Знаешь, у тебя не сразу все получится. Но ты виду не показывай. Главное — не теряйся, старайся соображать побыстрее. Но не одной головой работай, а к сердцу тоже прислушивайся.

Кармелита быстро переоделась, собрала вещи на утро. В голове идейка мелькнула. Надо Светке позвонить. Где мобильный? Она тут, в лагере, про нее совсем забыла.

Дождалась, когда бабушка выйдет из палатки, набрала знакомый номер:

— Алло, Света? У тебя деньги есть? Да… Свет, приходи завтра утром на набережную? И деньги с собой возьми. Да. Давай. Интересно будет. Обещаю. Что тебе делать — сама поймешь. Потом посмеемся. Все. Пока…

* * *

Когда Тамара заговорила об убийстве, Игорь не шелохнулся, не дернулся. Не мальчик, в российском бизнесе всякое бывает. Но сам он, лично, грех на душу никогда не брал.

А Тамара повторила, глядя остекленевшими глазами куда-то в сторону:

— Я хочу, чтобы ты убил эту цыганку…

— Ты же понимаешь, что это совсем отдельная профессия. А я не киллер…

— Так посади ее!

— …и не прокурор.

— Ну, я не знаю. Подставь под тюрьму… Я не знаю как, только избавь меня от нее! Будь мужчиной!

— Хорошо. Хорошо, рассказывай… Какая тайна кроется за всем этим? Почему ты ее боишься?

— Не твое дело!

— Отлично! Значит, пришить ее — мое дело. А знать зачем — не мое…

— Игорь! Пока не твое. Но если она заговорит, всем не поздоровится!

А может, и права Тамара. Лишнее знание — лишние беды. Она баба умная, зря не скажет. Если говорит, что все хреново, значит, так и есть.

— Ну хорошо. Я попробую. Но… Я даже не видел эту цыганку! Ты ж знаешь, они все на одно лицо. Поедем с тобой в табор, ты мне ее покажешь…

— Нет, в табор я не поеду!

— Но как я тогда ее узнаю?

Тамара задумалась:

— Послушай… Цыгане ведь не в первый раз к нам приезжают. Так?

— Так.

— И где их чаще всего можно застать?

— Ну, на базарчике — фигней всякой приторговывают.

— Ерунда. Базарчиков много — все не обегаешь. Сейчас сезон: курортников на набережной — море. Цыганки, как приедут, всегда там отираются. Гадают, безделушками торгуют… Завтра с утра на работе покрутимся. Если что-то срочное, сделаем. А потом — на набережную. Как пить дать, они там будут. Я покажу тебе эту ведьму. Где твои бинокли цейссовские? В шкафу? Поищи.

Но Игорь полез не в свой шкаф, а в ее платье. И искал там совсем не бинокли…

* * *

Назначенный срок заканчивался, а звонка все не было. Баро нервничал. Хорошо хоть Форса в гости пригласил. Есть с кем посоветоваться. Уж он-то этого Астахова хорошо знает.

Форс постучал ногтем по часам:

— Половина шестого. Я же говорил, Астахов не позвонит…

— Но есть же какие-то правила, понятия, обещания… Я ж его по-человечески просил позвонить.

— Баро, он уклоняется от встречи с вами. Неужели непонятно? Это его обычная тактика. Затаится, линии защиты наладит. К атаке подготовится — а потом вперед, напролом!

Зарецкий замолчал, задумался. Да что ж за люди такие! Должно же быть что-то святое в этом мире. Как вообще этот Астахов мог додуматься до того, чтоб развернуть строительство на кладбище…

Голос Форса вывел его из задумчивости.

— …вот я и говорю: действовать надо, а не переговоры с ним вести!

— Худой мир всегда лучше доброй ссоры.

— У него — свои интересы. У вас — свои… И отстоять их мирно не удастся! Я думаю, вы должны опередить Астахова. Нужно найти способ ему на хвост наступить. Баро… Мне трудно об этом говорить… Вы же знаете, у меня с ним общий бизнес. И если вы его прижмете, то ведь и я могу пострадать. Только… дружба — она ведь дороже.

— Спасибо, Форс, — сказал Зарецкий очень серьезно. — Я никогда не забуду того, что ты сейчас сказал. Спасибо. Только решать я все равно сам буду.

Форс пожал плечами — мол, дело ваше, а я сделал все, что мог…

Странные отношения складывались у Форса с Зарецким. Баро к нему на «ты», а он с ним — на «вы». И на «ты» ни в какую переходить не хотел. А еще, сколько раз барон звал в долю — всегда отказывался, предпочитал оставаться младшим (не по возрасту, по деньгам и влиянию) партнером Астахова.

Почему Форс так делал, он, наверно, и сам объяснить не мог. Только засела у него в мозгах одна китайская поговорка, услышанная давным-давно в телепрограмме «Международная панорама», разоблачающей пекинских гегемонистов: «Пока тигры дерутся, царствует обезьяна». И вот сейчас, похоже, поговорка эта начинала сбываться.

Баро громко, недовольно хмыкнул, решительно встал с кресла и набрал номер телефона, давно заготовленный для него Форсом.

— Алло. Господин Астахов? Вас беспокоит Зарецкий.

— Слушаю вас, господин Зарецкий.

Что значит хорошая аппаратура! Качество звука было таким, что даже Форс слышал каждое слово Астахова.

— Когда я передавал вам вашу барсетку, я просил, чтобы вы мне позвонили в пять часов.

Астахов замешкался.

— Простите… но мне об этом ничего не говорили.

— Тогда повторяю. Нам нужно встретиться.

— По поводу барсетки?

— Да.

Николай Андреич замешкался еще больше.

— Я вам очень благодарен за документы. И готов увеличить вознаграждение…

Баро разозлился — да что он мелет, этот Астахов!

— Какое вознаграждение? За кого вы меня принимаете?

— Извините, я не хотел вас обидеть.

— Так мы можем с вами встретиться?

— Да, конечно.

— Жду вас завтра вечером в ресторане «Волга»! Баро положил трубку на рычаг, не слабо так, с чувством.

Форс грустно улыбнулся:

— Ну так что, Баро? Правильно я его описал или как?

— Похоже, что так. Спасибо тебе. Хоть знаю, с кем имею дело.

* * *

Естественно, одним чаем дело не обошлось. Какой чай, когда разговор о любви зашел. Палыч достал из маленького холодильничка, пристроенного в углу уютно обжитой котельной, открытую чекушку. Разлил. Аппетитно разложил на столе нехитрую закусь: грибочки соленые по-деревенски, проложенные травами лесными, папоротником. И капустку. А вот колбаска — заводская. Точнее, цеховая, зубчановская. Спасибо цыганам, они производство наладили. И, конечно же, черный хлебушек. Для ядрености — с чесноком и луком. А чего беречь благовоние — интимных свиданий сегодня явно не ожидается.

Выпили по первой, крякнули, закусили.

После этого даже огонь в печке загудел более душевно.

— Так вот тебе, Максимка, байка. Она же — быль, о любви цыганской. С приятелем одним моим знакомым случилось. Жил-был русский парень. Высокий, светловолосый, голубоглазый — в общем, вот такой, как ты.

— Тогда еще и умный.

— Да, правильно, умный. Не без этого. Армию отслужил, домой вернулся. Приснилась ему однажды цыганка молодая. Пришла во сне и говорит: «Я — твоя Судьба». Проснулся он утром. Что за наваждение такое! Никак девушка из головы не выходит. Нарисовал ее по памяти. А уж после этого совсем свихнулся. Ни на кого больше смотреть не мог. Каждый день на портрет этот глядел, встречи ждал. И, стало быть, дождался. Ну чего, по второй?

— По второй! — решительно ответил Максим и вспомнил Антона: «Теперь никогда его за это дело осуждать не буду!»

Палыч разлил. Опять выпили, опять крякнули.

— Как-то однажды рядом с их деревней табор цыганский прикочевал, ну остановился то есть. А в таборе том оказалась девушка ну точь-в-точь как на портрете. Слова он ей не сказал. И она ему тоже. Просто глаза их встретились, и земля из-под ног уплыла. Так полюбили друг друга… После этого виделись друг с другом на базаре. Он к ней как бы гадать ходил. Она ему как бы гадала. А сама возьмет за руку и держит. И все…

Максима вдруг осенило:

— Слышь, Палыч, ты так душевно рассказываешь. Это, случайно, не о тебе?

Палыч притворно рассердился:

— Цыц! Не вмешиваться в творческую лабораторию сказителя!.. Франциска, небось, ассизяне не перебивали. В общем, так они за ручку держались. Каждый день, практически. И даже встретиться наедине не могли. Уж больно у этих цыган порядки строгие. Дочек своих стерегут, хуже, чем лошадей. А тут пришло время уходить табору из места этого. Бросился парень к цыганам. Так, мол, и так. Жить, мол, без нее не могу. Но у семьи цыганки этой, видно, свои планы были. Родители строгие — просто ужас! В общем, замуж за него ее не отдали. И решил тогда парень Судьбу свою из табора выкрасть… Ну, по третьей!

Третья прошла совсем быстро и незаметно.

— Выкрал. За ним погнались, догнали. Очень сильно били. Парень отбивался, как мог, и случайно, отмахиваясь, убил брата своей любимой. Тут милиция объявилась… После этого жизнь вся его поломана оказалась. А любовь не состоялась… Сгинул тот табор, исчез.

Помолчали, как приличествует случаю.

Максим, проявляя юношеский оптимизм, заговорил первый:

— Нет, Палыч, это случай нетипичный.

А Палыч ответил, тоже с оптимизмом, только старческим:

— Конечно, нетипичный. Парень ведь жив остался…

Загрузка...