Танцы на мятых простынях (СИ)

19 глава

Влад

— У меня нет детей. Уходите и не возвращайтесь, — говорит нам Лариса Витальевна, биологическая мать Карины и Алексея.

Я смотрю на принцессу: ее реакция — самое важное, что мне нужно сейчас уловить и понять.

По ней я соображу, что делать дальше…

Наверное.

Если честно, я не в восторге от всей этой идеи с попыткой познакомиться с биологической матерью.

Слишком уж много дерьма вокруг: абьюз, насилие, побои, а то еще и алкоголизм с наркоманией, нихрена не понятно, где правда и где ложь в этой лютой истории… Зато я вдруг начинаю ясно понимать, почему наши родители так не хотели, чтобы Карина углублялась в свое прошлое и историю своего рождения. Все это может нести поистине страшную, разрушительную энергетику для нас всех, особенно для моей любимой карамельки. А она нужна мне здоровой и счастливой. Нам еще тур вместе катать, танцевать, творить, создавать семью, любить и просто жить.

Но если она решила познакомиться со своей настоящей матерью — кто я такой, чтобы ее отговаривать? Это ее решение, ее выбор и ее жизнь. Все, что я могу — это помочь и оказать посильную поддержку в таком непростом деле.

И я правда делаю все, что мне по силам.

Вот только когда эта женщина просто выгоняет нас после всех наших стараний — во мне закипает злость.

И в Карине тоже.

Я не удивлен: мы с ней очень похожи по темпераменту и складу характера, мы выросли в одной среде, нас воспитали одни и те же родители.

Но когда Карина просто разворачивается и уходит — даже я очень удивляюсь. Обычно она прет до конца, как танк… как гребаный бессмертный Терминатор (так она сама говорит). Это правда. Если она сдается — это ее предел, финиш.

Значит, эта стерва ее сломала. Причинила ей такую боль, что моя принцесса просто больше не в силах это терпеть.

И она уходит.

А я остаюсь.

Потому что никто не имеет права так обижать мою карамельку.

— Идем за ней, идем, идем же, — несколько раз встревоженно твердит мне Алексей. Он сейчас так забавно мечется между нами, что это почти умиляет меня. Впрочем, его можно понять. Карина — его вдруг приобретенный родной человек, а я — наглядный пример того, как себя правильно вести с этим родным человеком. И сейчас инерция подсказывает ему немедленно ринуться за сестренкой и утешить ее, а инстинкт говорит: оставайся и смотри, что будет делать ее старший брат!

И он остается. Это очень мило с его стороны — но у меня есть дела гораздо более важные, чем разгребать сейчас психологию его сознания.

Я внимательно исследую витую металлическую ограду, которой обнесен участок с домом биологических родителей Карины. Высота — два с половиной метра, наверху — частые острые шпили, явно призванные защищать дом от грабителей и придурков вроде меня.

Но у меня слишком хорошая физическая подготовка, чтобы бояться подобных трудностей. Я тренируюсь каждый гребаный день — и вот настал воистину исторический момент, когда появилась необходимость воспользоваться своими знаниями и умениями не на сцене или в тренажерном зале, а здесь и сейчас, чтобы перемахнуть через чертову ограду.

— Что ты творишь?! — ужасается и одновременно восхищается Алексей, наблюдая, как я ловко хватаюсь сильными пальцами за витые выступы, перебираю руками и ногами, добираюсь до вершины металлического забора, перекидываю сначала одну ногу, затем вторую, не цепляясь за шпили, и потом с той же легкостью спускаюсь на землю по другую сторону ограды.

— Я пойду к дому и попробую поговорить с ней еще раз, — сообщаю я парню. — Подожди меня здесь, хорошо?

— А как же Карина? — спрашивает Алексей нервно.

— Пускай идет. Она будет ждать нас в кафе.

— Ладно, — парень кивает.

У него просто нет иного выбора, кроме как слепо довериться мне. Он остается стоять возле металлического забора, вцепившись пальцами в холодные прутья, а я решительным шагом направляюсь к дому.

Там я сразу же стучу в дверь.

Просто, по-мужски, кулаком, вкладывая всю имеющуюся силу (силы у меня предостаточно, уж поверьте на слово, а если не верите — вспомните, как запросто я перемахнул через забор высотой в два с половиной метра).

Это кажется мне гораздо более эффективным, чем снова названивать в домофон (на который она может и не ответить) и разговаривать с ней через долбанный аппарат. Лучше голосом к голосу, глаза в глаза, лицом к лицу…

Вот бы она открыла мне дверь!

Это было бы просто идеально!

Впрочем, моя операция и так имеет гораздо больший успех, чем тот, на который я вообще мог рассчитывать.

Женщина слышит стук и действительно сразу подходит к двери:

— Молодой человек, как вы попали на наш участок?!

— Перепрыгнул через забор, — отвечаю я совершенно честно.

— Это противозаконно! Я сейчас же вызову полицию! — угрожает Лариса Витальевна, а я удовлетворенно отвечаю:

— Вызывайте! Пускай заодно посмотрят на ваши синяки!

— Что, простите?! — переспрашивает женщина после неловкой секундной паузы, за которую я успеваю отпраздновать свою маленькую личную победу…

Или радоваться пока рановато…

— Синяки, — повторяю я совершенно невозмутимо. — Мы знаем, что ваш муж бьет и насилует вас.

— С чего вы это взяли?! — возмущается она так искренне, что я зависаю.

— Разве это не вы пятнадцать раз за двадцать с небольшим лет подавали на него заявления в полицию? — спрашиваю настороженно. Все становится каким-то совсем уж запутанным. То ли эта женщина гениальная актриса, то ли она тронулась умом из-за постоянных сотрясений мозга, то ли… то ли это не она — мать Карины, либо мать Карины — вовсе не жертва насилия.

Блядь.

Сложно.

— Это было давно! — заявляет женщина в ответ на мои слова.

— Последний раз — в прошлом году, — напоминаю я. — Это не так уж давно. Да и вообще, у таких преступлений нет срока давности. Если не юридически — то морально уж точно. Ваш муж — абьюзер и насильник, а вы его покрываете. Такие люди должны сидеть в тюрьме, а не жить в красивых домиках за высокими оградами и ездить на роскошных черных джипах…

— Откуда вы все это знаете… — голос женщины вдруг ломается, и она сдается, как несколько минут назад сдалась Карина.

Мне тоже приходится смягчиться:

— Мы довольно долго искали вас, Лариса Витальевна, — говорю я. — Впустите нас, и мы вам поможем. Пожалуйста.

Проходит несколько мгновений, которые кажутся вечностью.

Потом раздается громкий щелчок, еще один и еще… Кажется, у этой двери просто миллион замков! Потом между дверью и косяком наконец появляется полоса света, и темноволосая сорокалетняя женщина с огромной, но уже заживающей фиолетово-желтой гематомой на лице впускает меня в внутрь. Прежде чем войти, я успеваю обернуться и кивнуть — и вижу, как Алексей срывается с места, чтобы отыскать Карину и привести ее сюда.

Спустя еще десять минут мы вчетвером сидим в доме Ларисы Витальевны за обеденным столом: она сама, мы с Кариной и Алексей.

Я снова внимательно наблюдаю за сестренкой: она напряжена и глаз не сводит с женщины, которая двадцать с лишним лет назад родила ее и оставила чужим людям… ну, или как там все было на самом деле, черт?!

Надеюсь, что сегодня мы наконец узнаем эту историю из первых рук.

— Для начала очень хотелось бы прояснить один важный момент, — говорю я, понимая, что в собравшейся компании я — единственный, кто соображает сейчас более или менее трезво. — До того, как начнется полноценный диалог между… между вами и вашими детьми. Когда примерно вернется ваш муж, Лариса Витальевна? Может быть, имеет смысл вызвать полицию? Или вы просто соберете вещи и мы уедем в безопасное место?

— Это невозможно, — женщина качает головой. — Нет безопасного места, где можно бы было спрятаться от моего мужа.

— Что же он за человек такой?! — спрашивает Алексей, а Карина просто молча слушает. За все время она пока не обмолвилась ни словом со своей биологической матерью. Она все еще пребывает в шоковом состоянии. Я держу принцессу за руку, и она так крепко сжимает мои пальцы, словно в любой момент переломит их напополам. Чертовски неприятные ощущения — но я держусь, зная, что Карине сейчас гораздо больнее, чем мне.

— Он детектив, — говорит Лариса Витальевна. — Первоклассный сыщик, который много лет работал в полиции, а потом ушел в свободное плавание. У него повсюду глаза и уши, повсюду друзья и повсюду должники: в полиции, в криминальных кругах, среди бизнесменов и чиновников…

— А я говорил, — хмыкаю я неожиданно.

— О чем именно? — не понимает женщина.

— Я говорил Карине и Алексею, что возможно, ваш муж обладает некой властью и потому до сих пор находится на свободе.

— У него в руках действительно сосредоточена огромная власть, — кивает Лариса Витальевна.

— Тогда почему наш частный детектив этого не выяснил и не сообщил?! Мы специально его наняли! — наконец подает голос Карина.

— Странно, что он вообще нас нашел, — говорит ее мать. — У вас очень хороший детектив, но лучше мне не знать его имени… Из соображений безопасности, — поясняет она, хотя мы все и так все поняли.

— Почему ты до сих пор не ушла от него?! — спрашивает Алексей.

— Я пыталась. Много раз. Первый раз — когда он избил меня незадолго до рождения Карины. Я была тогда на восьмом месяце.

Принцесса в ужасе закрывает лицо ладонями, а Лариса Витальевна вздыхает и продолжает:

— Ты родилась десятого октября. Я тогда была в бегах, пряталась у своей подруги в Дубне… это недалеко от Москвы. Она акушерка и приняла роды прямо на дому. Но восемнадцатого числа он нашел нас, ворвался в дом с оружием, угрожал убить мою подругу, а потом и тебя… Я согласилась поехать в больницу. Там мы сказали, что ты родилась накануне, и тебя записали на семнадцатое октября.

— Вот откуда путаница с датами рождения, — выдыхает Карина.

— Он сказал, что ты ему не нужна. Точно так же потом он сказал и про тебя, — женщина обращается к Алексею. — Но он позаботился, чтобы вы оба попали в хорошие приемные семьи, и присматривал за вами все эти годы. Я очень просила об этом…

— То есть, все эти двадцать с лишним лет ты знала, где мы и как живем?! — шокировано спрашивает Алексей.

— В общих чертах, — Лариса Витальевна кивает. — Я много раз бывала в полиции, писала заявления, снимала медицинские освидетельствования, но каждый раз он находил рычаги воздействия на полицию, медиков, чиновников…

— О боже…

— Если не получалось — мы просто переезжали в другой город, — продолжает женщина. — Собирали вещи, брали документы — и на вокзал или в аэропорт. Так что за эти двадцать с лишним лет мы жили в Москве, Ярославле, Костроме, Муроме, Тамбове, Саратове, Актарске, Оренбурге… Уфа пока — последняя остановка. Он угрожал подстроить несчастный случай то вам, то моей матери, то мне самой… Так что у меня не было и нет выбора. Если я уйду от него — кто-нибудь обязательно пострадает.

— Пиздец какой-то…

— Я и вас впустила только для того, чтобы все это рассказать, чтобы вы поняли всю трагедию и перестали копать в этом направлении, перестали искать со мной встреч и общения, — Лариса Витальевна поджимает губы и опускает голову, боясь сталкиваться взглядами со своими детьми. — Потому что если он узнает… Я не знаю, что тогда будет… Не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Я плохо с вами знакома — только наблюдала издалека много лет. Но у вас обоих прекрасные приемные родители — любите их, вернитесь к ним. У вас впереди столько прекрасного… А моя жизнь давно закончена.

— Это ужасно, — Карина качает головой. — Мы не можем вот так просто взять и уйти, забыть все то, что ты нам рассказывала, и жить дальше, как будто ничего не произошло…

— Придется, — говорит Лариса Витальевна.

— Нет, — твердо сообщает Карина. — Собирайся.

— Куда? — удивляется женщина.

— Мы забираем тебя в Москву.

— Он найдет меня… и вас тоже.

— Пускай. Мы с Владом мастера скандалов. Ты же слышала про…

— Слышала, — женщина с улыбкой кивает.

— Отлично, — говорит Карина, и я вижу в ее глазах знакомый до боли огонь решительности. Он радует меня — но одновременно очень пугает. — Мы устроим еще один скандал. И посмотрим, что скажет общественность. Что скажут все наши поклонники, пресса, артисты. Поднимем такой резонанс, что этого ублюдка снесет волной общественной ненависти.

— Не думаю, что это возможно, — Лариса Витальевна качает головой.

— Почему?!

— До этого момента он всегда со всем справлялся.

— Потому что до этого момента ты всегда была одна, и за тебя некому было заступиться, — говорит Карина. — Теперь мы выступим единым фронтом. Общественность ненавидит таких ублюдков.

Лариса Витальевна очень долго отказывается ехать, но в конце концов нам удается ее уговорить. Точнее — это удается Карине и Алексею. Они уже сейчас выступают единым фронтом — как истинные брат и сестра, которые защищают своего родителя. Я восхищаюсь ими — и одновременно немного ревную. Но это ничего, это не страшно… Страшно — что они спасают свою мать от своего же отца, абьюзера, насильника и тирана, который долгие годы пользовался своим положением и привилегиями по обе стороны закона. Я выдаю его имя — Шолохов Василий Дмитриевич, — Михаилу Борисовичу, Анне Александровне и даже майору Терентьеву в надежде получить как можно больше компромата на этого ублюдка. Война — значит война.

Мы прячем Ларису Витальевну в гостинице, а уже вечером она вместе с Алексеем улетает в Москву. Мы с Кариной и нашей танцевальной командой остаемся ждать самолета в Екатеринбург.

Как бы там ни было — тур не отменить, шоу должно продолжаться, как пел великий и ужасный.

Двадцать четвертого сентября мы даем концерт в Екатеринбурге — и тут же ночным рейсом возвращаемся в Москву.

Едва самолет приземляется в Шереметьево, и я вывожу телефон из режима полета, как приходит сообщение от Полины:

«Я в больнице», — и я вынужденно срываю все свои дела и встречи, чтобы поехать к ней.

Она встречает меня в палате гинекологического отделения в слезах.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— У меня выкидыш, — рыдает девушка и вешается мне на грудь с таким видом, словно это был самый долгожданный ребенок на свете, и вот — его больше нет… Если честно, я испытываю очень смешанные чувства. Не буду обманывать сам себя: там есть место и боли, и разочарованию, и вине, и стыду… Но самое яркое чувство — это все-таки облегчение.

Облегчение — что впереди больше не маячит перспектива иметь ребенка от нелюбимой женщины.

— Мне очень жаль, — говорю я тихо и по инерции глажу Полину по плечам и спине. Она громко всхлипывает, прижимается ко мне хрупким телом, так что я даже испытываю к ней сочувствие.

Но я не могу сказать: «ты была бы прекрасной матерью».

Или: «мы обязательно попробуем еще раз».

Или хотя бы: «мы пройдем через это вместе».

Потому что нет тут давно никаких «мы» и никакого «вместе». Мы совершенно чужие друг другу люди.

И даже сохранить подобие дружбы уже не получится. Что поделать, так бывает. Не все в жизни происходит идеально.

— Почему вообще это произошло? — спрашиваю я.

— Какая-то патология, — говорит Полина неопределенно.

— А снова забеременеть ты сможешь?

— Да, через какое-то время…

«Только уже точно не от меня», — добавляю я мысленно, а вслух говорю:

— Хорошо. Ты справишься, Полина.

— Спасибо. Ты же будешь меня навещать, пока я в больнице?

— А ты здесь надолго? — удивляюсь я.

— На несколько дней.

— Хорошо, тогда я обязательно приду завтра, — обещаю девушке. — Но потом у меня очередной город тура, не забывай, пожалуйста. И вообще — своя жизнь. Мы больше не пара, ты ведь это понимаешь?

— Угу.

— Отлично.

На следующий день приходится ехать не только в больницу к Полине, но еще и на встречу с Михаилом Борисовичем, Анной Александровной и майором Терентьевым. Кроме нас с Кариной, к обсуждению в этот раз присоединяются Лариса Витальевна, Алексей и его приемная мама. Все знакомятся между собой — и мы начинаем.

— Вообще-то, у нас большой прорыв, — сообщает Михаил Борисович. Настроение у него приподнятое — а значит, сейчас и вправду будут важные новости по делу. — Во-первых, мы выяснили, кем являются друг другу Герман Викторович — это мужчина, у которого ваше видео, — напоминает детектив. — И Надежда Дмитриевна, которая снимала студию, пропала, а потом на ее счету обнаружилась часть отданной посреднику суммы.

— И кто же они? — хмыкает Анна Александровна.

— Любовники. У меня есть предположение, что он устанавливал камеры, чтобы наблюдать за ее тренировками, вы попали на видео случайно, а в итоге они решили вас вместе пошантажировать.

— Прекрасно! — говорю я.

— Во-вторых, мы выяснили, где находится сам мужчина. Во Франции, а точнее — в самом Париже. Так что теперь дело за вами, — обращается он к майору. Старший следователь тут же кивает:

— Предоставьте мне все необходимые контакты, и мы свяжемся с французской полицией.

— Хорошо, — соглашается Михаил Борисович. — И в-третьих, у нас есть фотография Надежды Дмитриевны, — он достает планшет и разворачивает его к нам светящимся экраном…

— Что?! — хором восклицаем мы с Кариной.

На фото — Надя Карельская, та самая новенькая и чертовски талантливая танцовщица нашей группы.

— Что теперь будем делать? — спрашиваю я у Карины, когда собрание наконец заканчивается, а мы с ней добираемся до моего дома, отпускаем такси и остаемся вдвоем.

— Поговорим с этой загадочной барышней? — отвечает принцесса вопросом на вопрос. — Хотелось бы знать ее мотивы.

— А если после нашего разговора она покинет группу посреди тура и подведет всю команду? — предполагаю я и морщусь. — Или этот ее Герман таки выложит в сеть видео нашего секса — что тогда?

— Ну, можем подождать до конца турне, — говорит Карина. — Но Германа все равно наверняка арестуют раньше. Через неделю или около того… смотря как сработает французская полиция.

— В отличии от нашей — думаю, довольно оперативно и чисто.

— Наверное, — кивает Карина.

— Тогда, может быть, подождем ареста? — предлагаю я.

— Хорошо, — девушка соглашается, а потом спрашивает про Полину: — Как ты себя чувствуешь в связи с ее выкидышем?

— Нормально, — говорю я, и это, в принципе, правда.

— Мне казалось, ты уже начинаешь свыкаться с будущей ролью отца, — признается сестренка.

— К ребенку всегда прилагается его мать, — хмыкаю я.

— Это точно, — соглашается принцесса.

— И мысль о том, что пришлось бы постоянно иметь дело с Полиной, меня убивает, — объясняю я. — Кроме того, я надеюсь, что мы с тобой и сами однажды созреем до родительства.

— Но не слишком скоро, — морщится Карина.

— Не слишком, — я киваю. — Сначала карьера.

— И всемирное турне, — добавляет она.

— И детская студия танцев, — говорю я.

— Точно!

Следующий концерт тура — двадцать седьмое сентября, Тюмень. А двадцать восьмого наконец арестовывают Германа. Наше видео и фотографии у него изымают — так что теперь мы в полной безопасности.

Тогда мы решаемся наконец поговорить с Надеждой.

Мы вызываем ее к себе поздно вечером — чтобы к этому времени она наверняка уже успела узнать об аресте своего подельника.

— Надя, — Карина улыбается так, словно нам и не предстоит тяжелый диалог, который может закончиться чем угодно.

— Привет, — девушка улыбается в ответ, но я чувствую, что она встревожена, поэтому решаю начать с вопроса, который сразу приблизит нас к истинной причине этого сбора:

— Почему ты скрыла от нас, что занималась в нашей студии?

— Вы не спрашивали, — шепотом говорит девушка.

Ну что же, логично, блядь.

— А почему ты разорвала договор аренды и пришла в нашу команду? — подхватывает мой импровизированный допрос Карина.

— Потому что работать с вами — это огромная честь, — отвечает девушка с такой искренностью в голосе и в глазах, что Станиславский сказал бы: «верю!» Талантливо… Почти лестно слышать. — А еще это огромный скачок для моей карьеры. Всего несколько выступлений в составе вашей группы — и мне уже поступило несколько интересных предложений от хореографических коллективов из Москвы и Санкт-Петербурга.

— Думаешь согласиться на что-нибудь? — хмыкаю я.

— Пока мне очень нравится у вас, — говорит девушка.

— А три миллиона, которые ты получила напополам со своим любовником Германом Арташевым в качестве выкупа за наше с Владом видео, тебе нравятся? — спрашивает Карина, и я сразу же чувствую моментальные перемены в ее голосе и выражении лица. — Тоже неплохое подспорье для карьеры и вообще для жизни, правда?

— Твою мать! — шипит девушка.

— Мы все знаем, — киваю я. — Но у тебя есть возможность объясниться.

— Ладно, — Надя трет переносицу. — Тогда я начну с начала.

— Я стала заниматься в вашей студии два с половиной года назад. И я не врала вам, что работала одна, сама находила партнеров и клиентов, сама вела свои финансы… Было несколько предложений присоединиться к другим танцевальным коллективам — но мне всегда казалось, что я этого пока не заслуживаю. Так что я надеялась, что может быть, когда-нибудь… а пока гоняла себя до изнеможения, тренировалась днем и ночью…

— Это заметно, — говорит Карина. — Ты очень талантливая и трудолюбивая.

— Спасибо, — у Надежды аж щеки начинают гореть. — Слышать это от таких первоклассных профессионалов, как вы, вдвойне ценно. И я не врала, что работать с вами стало для меня честью. Я всегда об этом мечтала.

— Ближе к делу, — прошу я.

— Ладно, — девушка кивает. — Параллельно я подрабатывала вебкам-моделью, но очень изредка, только когда не хватало денег на аренду студии или квартиры. На одном из сайтов год назад познакомилась с Германом. Сначала мы общались исключительно в рамках позиций модель — клиент, потом перешли в открытые социальные сети, назначили первое живое свидание, второе, третье… Ну, и в итоге стали встречаться. Правда, он часто уезжал во Францию — у него там есть родственники и друзья. Но мы все равно проводили вместе много времени. Он восхищался моими танцами. И однажды попросил установить в студии несколько камер, чтобы он мог видеть мои тренировки, когда находится не в России. Я по глупости согласилась. Он поставил три камеры в зале и одну — в гримерке. Через нее он наблюдал, как я переодеваюсь.

— И не только ты, — мрачно замечает Карина.

— Да уж… — девушка опускает голову. — Когда он снял это видео с вами и решил вас шантажировать, я узнала обо всем и пыталась его отговорить. Но он сказал, что и мои голые фотки выложит в сеть, если я не заткнусь. Тогда я решила пойти к вам в группу — чтобы хоть немного компенсировать тот ужас, который случился с вами. От вас отказались три танцора — а я смогла закрыть лакуну, хоть и скрыла свою настоящую фамилию. Потом Герман перечислял через мой счет деньги, хотя я тоже была против… И знаете что?!

— Что? — спрашиваю я.

— Мне не досталось ни копейки из этих трех миллионов! — заявляет она. — Да они мне и не нужны. Куда больше мне бы хотелось, чтобы вы простили меня и позволили дальше работать в вашей команде.