Темный генерал драконов. Страж ее света

Глава 20

Я затягиваю волосы в тугой пучок и повязываю сверху цветастым платком.

Скидываю в сторону меховую шубу коменданта северной крепости и закатываю рукава хитона.

На ложе тихо стонет Кайрон.

Поджимаю губы. Плохо.

В противоположном углу, рядом с дымящимся котлом находится необходимая посуда и деревянный ковш.

Достаю из своего мешка пучки чистотела, ромашки, крушицы, завариваю густой, ароматный настой. Замачиваю в нём чистые тряпицы, что стопкой лежат прямо передо мной, и медленно начинаю очищать раны. Слой за слоем я стираю кровь, копоть и вязкую чёрную жижу демона. Тряпицы не стираю, выбрасываю сразу. Негоже чёрной дрянью поганить добрый отвар.

Я сижу на коленях перед Кайроном, раскачиваюсь из стороны в сторону и пою. Не читаю молитву Эоне, а просто пою. Старую добрую колыбельную, что пела мне мать, про девушку, что ждала своего суженого, выносила в ночи свечу, освещая ему путь.

Слова льются то тихо и заунывно, то громко и уверенно. К сожалению, я совершенно не помню конец песни. От этого не знаю, встретила девушка своего суженого или нет.

Поэтому несколько раз повторяю колыбельную, пока работаю. Раскачиваюсь и отпускаю живительный свет.

В груди теплеет. Мой свет рвётся наружу, бьётся во мне и жаждет помочь.

Сначала он обжигает мои вены, а потом дарит спокойствие и так необходимое мне и Кайрону тепло. Яркий живительный свет срывается с моих ладоней и впитывается в отвар и тряпицы, крупицами падает в рану.

Снова и снова я отбрасываю негодные тряпки в сторону и скоро понимаю, что новых тряпиц больше нет.

Что делать? Выйти и попросить?

Но тогда нужно перестать петь, нужно усмирить свой свет, нужно прерваться. Но это невозможно. Свет льётся из меня уверенным полноводным потоком. Заливает палатку, чан с водой и плошку с отваром.

Решение приходит моментально. На дне моего мешка надёжно спрятаны притаились белые одежды эониды — самое большое моё богатство.

— Настал ваш черёд, — усмехаюсь я, вытряхивая их из мешка.

Без тени сожаления я рву на тонкие лоскуты свои праздничные одежды и замачиваю в отваре.

Очень скоро от длинного пышного платья не остаётся ничего, кроме воспоминания.

Так лучше. Так правильно…

Я продолжаю промывать раны, пою и лишь иногда касаюсь пылающего лба Кайрона прохладной ладонью.

В такие моменты он дёргается, мечется в бреду и зовёт… зовёт прекрасную деву с ярко-рыжей косой, что пахнет свежескошенным на рассвете полем и васильками.

Я вслушиваюсь и понимаю, что это он обо мне! Я та, кого он зовёт в бреду!

В моей груди екает сердце. Но лишь на миг.

К сожалению, думать об этом у меня нет времени.

Я продолжаю свою работу.

Глаза слезятся от напряжения, пальчики подрагивают от кропотливой работы, а спина ноет от напряжения.

Но я не отступаю. Продолжаю вымывать из спины и плеча Грогана чёрную погань!

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я поднимаюсь на ноги.

Раны обработаны. Чёрная погань вымыта, клочья тканей осторожно срезаны мной, а разодранные края осторожно сдвинуты и туго перебинтованы.

Я подхожу к давно остывшему котлу, зачерпываю кружку водицы и осушаю её одним махом.

Только сейчас, обезопасив раны, я могу перевести дух, чтобы приступить к исцелению.

Стягиваю с головы косынку, отбрасываю её в сторону, на деревянный табурет ставлю кружку, распускаю свои длинные огненно-рыжие волосы и возвращаюсь к ложу Кайрона.

Я снова опускаюсь перед ним на колени, протягиваю к нему начинающую светиться ладонь и только собираюсь запеть, как Гроган открывает глаза и перехватывает мою ладонь всего в нескольких сантиметрах от своей груди.