Возьми меня с собой

ГЛАВА 16

ВЕСПЕР

Думаю, по началу незнакомец на меня разозлился. Он не возвращался два дня. Полагаю, это наказание. Ни еды, ни пресной воды. Я была раздосадована, потому что голодовка прокатывает, только если похититель пытается тебя накормить. Голод был сильным, но все же не таким, какой я испытала в подвале. На третий день мужчина оставил мне завтрак. Когда вечером он вернулся и увидел, что к завтраку никто не притронулся, то раздраженно схватил поднос и вышел, оставив меня одну.

Меня все еще тошнит. Что бы он там ни добавлял мне в еду, действие этого средства не прекратилось. Обычно, когда незнакомец приносит мне завтрак, я крепко сплю, но этим утром я проснулась совершенно разбитой, и, когда он заходит, меня рвет над импровизированным туалетом.

Я закрываю дверь, чтобы никто не мог меня подслушать, но мужчина распахивает ее, как только ставит на стол поднос. Ему непременно надо противодействовать любому проявлению независимости. Я притворяюсь, что просто мою умываюсь. Я не смотрю на него. Ничего не говорю. Я просто сижу на кровати и смотрю на солнце сквозь стеклянную крышу.

Ночь достает блокнот и бумагу, тем самым привлекая мое внимание. Мое сердце почти кричит от радости. Предполагается, что я на него злюсь или, по крайней мере, безразлична. Поэтому я притворяюсь, что меня не впечатлили первые признаки возможного несадистского взаимодействия.

Он быстро записывает что-то в блокнот и поднимает его.

«Я не травил тебя».

Как бы не так. Я усмехаюсь:

— Ну, я тебе не верю.

Он фыркает и снова что-то пишет.

«Больная ты мне ни к чему».

Как романтично.

— Да, может, ты и хотел моей смерти, но я доперла и выблевала то дерьмо, которым ты меня накормил. И больше не буду есть твою еду. Я лучше умру с голоду.

«Ты теряешь связь с реальностью».

Прочитав эту “обеспокоенную” записку, я начинаю смеяться. Сначала это ироничный смешок, но чем больше я думаю о лицемерии этого заявления, тем истеричнее становится мой хохот. Я не пытаюсь разозлить его или даже поиздеваться над ним, но неужели он и впрямь считает, что это я утратила чувство реальности?

Расправив плечи, незнакомец встает и в отчаянии отходит от меня. Я пытаюсь перестать смеяться. На самом деле я в ужасе. Но мое тело или разум вышли из-под контроля, и смех не прекращается.

— Ты... — снова смеюсь я. — Запихнул меня сюда… я уже несколько месяцев ни с кем не разговаривала. Не читала книгу. Не смотрела телевизор. Сейчас ты молчишь, а уже через секунду спрашиваешь, что чувствует моя киска. Если я и схожу с ума, то это твоя вина!

Таким образом, неконтролируемый смех переходит в маниакальную ярость.

Одним быстрым движением мужчина поворачивается, хватает с подноса тост и, обхватив меня за шею, с силой прижимает его к моему рту.

— Ешь! — сквозь стиснутые зубы приказывает он.

Я хватаю его за руку. От его настойчивых движений у меня болит рот, и маленькие маслянистые крошки, которые все-таки попадают мне на язык, кажутся очень соблазнительными, но я упрямо сжимаю губы.

Он убирает руку, и я выплевываю оставшиеся у меня во рту кусочки хлеба.

— Видишь?! — кричу я. — И я должна тебе доверять? Должна поверить, что ты не хочешь меня убивать, когда ты понемногу убиваешь меня каждый божий день? Ты можешь избить меня, раздеть. Вышвырнуть в лес. Но я не буду есть! — во всю глотку кричу я.

В моем протесте нет логики. Эта забастовка началась, чтобы сохранить мне жизнь, но он может убить меня прямо сейчас. Нет. Дело в чем-то другом. До сих пор не знаю, в чем именно. Но это точно не выживание.

Незнакомец хватает поднос и швыряет его в другой конец комнаты, так что сок, тосты и сваренные вкрутую яйца разлетаются во все стороны.

— Хочешь поиграть в эту гребаную игру? — говорит он, указывая на меня пальцем. — Ты даже не представляешь, насколько хреновыми могут быть последствия. Я дам тебе один день, чтобы передумать. Потому что, если ты этого не сделаешь, то узнаешь, каково это, когда я на самом деле хочу тебя убить.

Он выходит из дома, с такой силой хлопнув дверью, что точно смещает дверной каркас.

Я издаю отчаянный крик. Не знаю, что я делаю и почему. Не знаю, волнует ли этого человека выживу я или умру. И больнее всего на свете мне думать о том, что на самом деле он волнуется обо мне больше, чем моя собственная мать. Человек, который издевается надо мной, подсовывая статьи, напоминающие мне, что я всеми позабыта. Человек, который держит меня взаперти. И я должна верить, что он не посмеет меня отравить?

Меня мучает оставленный им бардак. Не в том смысле, что мне хочется поковыряться в мусоре, чтобы его съесть, а в том, что от этого у меня сводит желудок. Я бегу в ванную, и меня рвет желчью.

— Нет-нет-нет-нет... — шепчу я себе под нос, внезапно осознав, что эта мысль настолько травмирующая, что, возможно, я обманываю себя, думая о грандиозных заговорах с целью отравления.

В школе медсестер нам приходилось посещать занятия по психологии. Я помню, как читала, что иногда люди отстраняются, чтобы защититься от реальности. Когда я забираюсь в постель, эта мысль всплывает на поверхность. Я не хочу выяснять и разбираться в том, почему заставила себя поверить, что меня отравили, и какой именно аспект моей реальности я пытаюсь скрыть.

СЭМ

Я не хочу бить ее или мучить. Какое-то время у нас все было хорошо. По заведенному порядку. Мы давали друг другу то, в чем нуждались. Веспер жаловалась и, казалось, смирилась с обстоятельствами. И вот я вижу, как она мастурбирует, думая обо мне, а в следующую секунду уже в бешенстве заявляет, что я ее отравил.

Она неделями просила меня принести ей что-нибудь для подпитки мозга. Может, я облажался и был слишком к ней строг. Но теперь, если я что-нибудь ей принесу, Веспер решит, что капризы возымели действие. Нет. Через четыре месяца мне придется вернуться к исходной точке. Никаких контактов. Ни еды. Ни воды. Пока она снова не сломается. Надеюсь, на этот раз ей будет еще тяжелее, и она поймет, что я ей необходим. Что приняв это, она станет счастливее.

Но я все равно не понимаю. Да, Весп вела себя немного странно, но не более, чем обычные люди в одиночестве. Когда никто не видит, они тоже разговаривают сами с собой, плачут, делают всякие странные вещи. Перемена в Веспер наступила слишком внезапно.

Я продолжаю переосмысливать свою стратегию. Что, если голод и изоляция окончательно ее сломают, и мне останется только ее оболочка? Нет, я хочу ее целиком, все то, что мне в ней импонирует. Может, пытаясь убить в себе то, что ей мешает, она умирает вся.

Прошло два дня с тех пор, как я силой пытался ее накормить, и, отчаявшись найти с ней общий язык, даже захватил блокнот. Писав ей эту хрень, я чувствовал себя каким-то сученышем. Как будто должен перед ней объясняться. Но она просто замкнулась в себе.

Я не вернулся. Ни для того, чтобы присмотреть за ней, ни для того, чтобы ее покормить. Мне нужно было время, чтобы тщательно обдумать, как я могу направить ее на правильный путь. Но это были два дня мучений — не прикасаться к ней, не ощущать ее запах, не пробовать на вкус. Даже не смотреть на ее шелковистую кожу и длинные волнистые волосы. Веспер думает, что компания нужна только ей. Что наказывая ее, я не подвергаю наказанию себя. Но все, чего я когда-либо хотел, это стать частью человеческой жизни. Частью чьей-то жизни. Стать незаменимым. Почему она вдруг стала бороться с тем, что казалось неизбежным?

Я тащусь к дому, сначала осматриваю его. К стене, в которую я швырнул еду, тянется вереница муравьев. Они ползают между досок, собирая крошки. Я беру ботинок и давлю им эту колонию. Мне нравится уничтожать их маленький коллектив. Рано или поздно мне придется убраться в доме, там начнет вонять, а я люблю заботиться о том, что построил.

Я подхожу к одному из смотровых отверстий, через который видно комнату. Веспер там нет. Поэтому я иду к другому, выходящему в ванную. Вот она, бледная и слабая, склонилась над сливом, как будто ее вот-вот вырвет. Веспер давится, но ничего не выходит. Не могу сказать, что там было раньше. Может, она действительно больна, и это дает ей веские основания полагать, что я ее отравил.

Девушка с трудом поднимается на ноги, у нее покраснели глаза. От рвотных позывов? От слез? Не знаю. Она убирает с лица волосы и возвращается в комнату. Я следую за ней к другому глазку.

Боже, она в ужасном состоянии, и все же я наслаждаюсь тем, что нахожусь так близко к ней. Веспер садится на край кровати, обхватывает голову руками и мотает ею из стороны в сторону. Набегает легкий ветерок, и до меня доносится отвратительный запах. Яйца. Веспер спала в этом зловонии. Я не хочу подвергать ее таким мукам, но она не оставила мне особого выбора.

Девушка делает глубокий вдох и выпрямляется, хлопнув ладонями по коленям. В ее глазах снова появляется решимость. Она встает и подходит к углу, где стоит мой стул. Отсюда мне его не видно, но, когда Веспер придвигает стул поближе, она снова появляется в поле моего зрения.

— Что за хрень? — беззвучно шепчу я себе под нос, глядя на стоящую за ним Веспер.

Но у меня не остается времени это осмыслить, поскольку она кидается на стул, ударяясь животом об угол.

— Что за чертовщина? — спрашиваю я, готовый броситься туда и остановить ее жалкую попытку самоубийства.

Веспер делает это снова. Я вижу, что сил у нее хватит лишь на то, чтобы оставить на себе синяки. Она понятия не имеет, какой нужно быть сильной, чтобы всерьез себе навредить.

Для медсестры она, конечно, демонстрирует удивительное непонимание того, как функционирует организм. Степень травмы, которую нужно нанести, чтобы себя убить…Тут меня осеняет, и я отшатываюсь от глазка. Веспер не пытается покончить с собой.