Возьми меня с собой

ГЛАВА 1

ВЕСПЕР

— Я поеду куплю кое-что перед самой поездкой. Присматривай за своим братом. Он внутри, смотрит телевизор, — говорит мама, направляясь к своей припаркованной на тротуаре машине.

Сегодня жаркий солнечный день, поэтому я решила помыть свою машину на нашей подъездной дорожке. Мой отчим платит за мою школу, но повседневная жизнь оплачивается из моего кармана, и я, как могу, экономлю деньги, включая мойку автомобилей.

— Конечно, мам, — без энтузиазма отвечаю я.

Не потому, что мне не нравится присматривать за Джонни, нет, он для меня всё. А потому, что он, как будто, не ее сын. Я знаю об этом все. Я практически сама себя воспитала, но у Джонни есть физические недостатки. Он родился с обмотанной вокруг шеи пуповиной, и в результате у него церебральный паралич и еще несколько проблем. Она ему нужна. Но мама только две недели назад вернулась с Карибских островов, а теперь уезжает с моим отчимом в Египет еще на две недели.

Она не обращает внимания на мой тон, или ей просто все равно, потому что ее уже и след простыл. Я бросаю губку и иду в дом посмотреть, как дела у Джонни. Он сидит, скрестив ноги, и смотрит сериал «Электрическая компания». Он подпрыгивает вверх-вниз и двигает здоровой рукой в такт пению Easy Reader. Джонни шевелит губами, но ничего не произносит. Он почти полностью немой. Иногда, когда он злится или в приподнятом настроении, из его горла вырываются бессвязные звуки, но по большей части он молчит. («Электрическая компания» — американский сериал для детей от 7 до 10 лет, был разработан, чтобы учить их основам чтения — Прим. пер.)

— Джонни. Я мою машину на улице. Хочешь мне помочь?

Он либо игнорирует меня, либо слишком увлечен сериалом, чтобы меня услышать.

— Эй, — говорю я, встав перед ним, чтобы загородить ему обзор. — Ты слышал меня, милый?

Он наклоняется в сторону, чтобы смотреть мимо моих ног. Очевидно, что я досадная помеха.

— Ладно. Что ж, если тебе что-нибудь понадобится, я буду снаружи. Хорошо?

Джонни кивает, не глядя мне в глаза, все еще раскачиваясь в такт песне. Я ерошу ему волосы, отодвигаю занавеску, чтобы смотреть в гостиную с улицы, и возвращаюсь к выходу.

Тут страшная жара, и, когда я опускаю губку в ведро, прохладная мыльная вода кажется спасением для моих пылающих на солнце рук. Я включаю свое маленькое радио и ловлю песню Донны Саммер, которая уже на середине.

И вот тогда я это чувствую. Что за мной наблюдают.

Это молниеносное и несомненное ощущение. Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к улице. Сегодня обычный пятничный день. Дальше по улице играют дети, несколько человек подстригают газон, но мое внимание привлекает темная машина. Она медленно проезжает мимо, водительской стороной ко мне. Окно затонировано и открыто ровно настолько, что мне видны только глаза водителя. И хотя он далеко, они очень яркие. На самом деле, я никогда в жизни не видела таких ярких бирюзовых глаз. Это не первый раз, когда у меня возникает такое чувство. И это дежавю подсказывает мне, что, возможно, я не в первый раз вижу эти глаза. Я не отворачиваюсь. Вместо этого я встречаюсь с ним взглядом, пытаясь на них сфокусироваться. У меня сводит желудок от смеси беспокойства и возбуждения. Такие глаза могут быть только частью чего-то прекрасного. И все же это не должно иметь для меня значения. Мне следует посмеиваться над любым, кто проявляет ко мне интерес, особенно таким образом. Я уже занята. И выше случайных зевак.

Хотя в нем есть что-то еще, что-то очень знакомое, но машина уже слишком далеко, чтобы в этом убедиться. Несколько дней назад я готовилась к контрольной в библиотеке, и когда искала книги по сестринскому делу на тихом подвальном этаже, мною овладело то же самое чувство. Я достала с полки книгу и ахнула, увидев с другой стороны пару глаз. Они смотрели на меня и были такими же ясными, как и эти, с отчетливым признаком: в левом глазу виднелось золотисто-коричневое пятнышко. В таких ясных глазах — будто чистейшая вода на пляже, такая, что видно ноги — золотисто-коричневый цвет сверкает, как сусальное золото. Как только я заметила эти вглядывающиеся сквозь бесконечные ряды книг глаза, они исчезли. Меня пробрал озноб, и я тихонько подошла, чтобы заглянуть на его сторону полок, но там никого не оказалась. Я даже не слышала его шагов. Он был таким бесшумным, что я даже подумала, а не привиделся ли он мне из-за предшествовавших этой встрече бессонных ночей учебы.

Это те же самые глаза? Этого не может быть. Прежде чем я успеваю определить что-либо еще, окно закрывается, и находящаяся уже на приличном расстоянии темная машина поворачивает.

Я смотрю, как она отъезжает, борясь с этим новым для меня чувством паранойи. Я нервничаю. У меня есть школа медсестер, работа, парень и забота о Джонни. Это просто проявляющий себя разными способами стресс. Я думаю о том, чтобы выложить все матери или своему парню Картеру, но что я скажу? Что в библиотеке я встретилась взглядом с обладателем завораживающих глаз? Что какой-то парень проезжал мимо и таращился на то, как я мою машину в лифчике и обрезанных шортах? Похоже на обычные будни любой хотя бы немного привлекательной женщины.

Но в этой паранойе было нечто большее. Что-то, в чем я бы до конца не призналась даже самой себе, не то чтобы рассказать об этом Картеру или своей матери. Это ощущение беспокойства смешивалось с чем-то более глубоким — сильным чувством желанности. Не с тем чувством отвращения, которое я испытываю, когда какой-нибудь парень улюлюкает мне в след или пытается меня охмурить, а тихое вожделение. Я так долго была с Картером, что уже забыла, каково играть в эту игру. Наслаждаться этими взглядами мужчин, которые задерживаются на мне немного дольше, чем следовало. Я стала к ним невосприимчивой, отключила свою сексуальность для всех на свете, кроме моего давнего надежного парня.

Только не в этот раз. На этот раз я не смогла подавить любопытство. Интересно, если бы мужчина, которого я видела или думала, что видела в библиотеке, подошел к книжным полкам с моей стороны, было бы все остальное у него таким же ошеломляющим, как эти глаза? Толкнул бы он меня молча к книгам с такой силой, что они посыпались бы с полок? Прижал бы к себе и яростно трахал бы до тех пор, пока я не кончила, вырывая меня из рутины и обязательств, к которым я оказалась привязана? Пару раз я фантазировала об этих глазах, когда спала с Картером, просто чтобы помочь себе достичь оргазма. Мне нравились грязные мысли, запретные мысли. Чем они были запретнее, тем сильнее я возбуждалась, но никогда не смогла бы сказать об этом Картеру. Мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя несостоятельным. Кроме того, фантазии — это личное. Они живут в твоей голове, но не для того, чтобы стать реальностью.

Кто-то дергает меня за шорты. Джонни не может окликнуть меня по имени, так что я привыкла к его прикосновениям.

— Мммммм, — отвечаю я, мои мысли все еще где-то далеко.

Я решаю, что Джонни важнее пары ничего не значащих встреч, и обращаю все свое внимание на него.

— Ты голоден? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Горячий сэндвич с сыром?

Джонни мотает головой.

— Хлопья?

Он кивает.

— Ладно. С этим я закончу потом. Пойдем в дом.

Я веду Джонни к двери, но прежде чем войти, бросаю последний взгляд назад, на опустевшую улицу. Как и в библиотеке, я снова остаюсь с ложным беспокойством.

СЭМ

Мне не терпится снова испытать это чувство. С моей последней вылазки в очередной дом прошла всего неделя, а мне уже нужно ещё. За последний месяц, с тех пор как я впервые увидел Веспер, стало совсем невмоготу. Но я еще не готов к встрече с ней. Нужно еще многое спланировать. В последний раз, когда я пробрался в дом, когда похитил цепочку Веспер, то подавил это желание, но оно вернулось еще быстрее и сильнее обычного. Я никогда никого так сильно не хотел.

Пока что мне придется довольствоваться семьей Хоксма. Я слежу за ними уже несколько недель. Она медсестра в пункте скорой помощи, он учитель. У них красивое ранчо в Ранчо Соль. Я знаю, что сегодня вечером Конни не на дежурстве, и они, скорее всего, будут трахаться. Из-за ее расписания они обычно похожи на разминувшиеся в ночи корабли. Поэтому, когда у нее выходной, они непременно это делают. Я подожду, пока они разденутся и уснут. После трех недель непрерывной работы она устанет, а он будет крепко спать после секса.

Я выхожу из своего убежища — машина припаркована в нескольких кварталах отсюда. Уже за полночь, и в этом жилом районе тихо. Лишь в нескольких окнах ранчо и двухэтажных домов с ухоженными лужайками все еще светятся огни. Я в темном парике и с такими же усами прекрасно вписываюсь в окружающую обстановку. Мой маршрут — это череда каналов, соединяющих несколько кварталов. Они пустынны и темны, что ускоряет переход из пункта А в пункт Б. От своей машины я следую по каналам и оказываюсь в нескольких улицах от дома семейства Хоксма. Следующие два квартала я совершаю ночную пробежку в черном спортивном костюме.

Следуя дальше, я опускаю подбородок, чтобы какой-нибудь случайный прохожий не смог разглядеть мое лицо. Эти небольшие меры предосторожности очень важны. До тех пор, пока я исчезаю с места преступления, и никто толком не видит моего лица, меня никогда не смогут опознать. Я постоянно меняю свой облик, поэтому любая нарисованная картина того, кто я есть, останется туманной.

Добежать до дома не составляет труда. На пути мне попадается лишь один человек, выгуливающий собаку, который даже не обращает на меня внимания. Я поворачиваю к пустующему дому по соседству с жилищем Хоксма, надеваю перчатки и перепрыгиваю через деревянный забор во двор. Как я и предполагал, свет везде выключен, но машины стоят на подъездной дорожке. Хозяева спят, но еще слишком рано. Я знаю, что такое ночь. В темноте я благоденствую. Для меня 03:15 — самое тихое время ночи. Большинство людей не в состоянии засиживаться до столь позднего часа, а для «жаворонков» еще слишком рано. Это то самое время, когда ты блаженно спишь под защитой теплых одеял, и тебе кажется, что ты в полном одиночестве. Вот тогда и появляюсь я, когда ты беззащитнее всего.

Несколько часов я терпеливо жду за кустами, пока в домах вокруг меня не погаснет последняя лампа. Наконец, около трех, настает время действовать. Конни и Дон пользуются оконным кондиционером, и он громко ревет у них в спальне. Я по-прежнему буду вести себя тихо, но меньше всего меня заботит, что они услышат меня сквозь фоновый шум. Прежде чем выйти из кустов, я достаю из кармана черную балаклаву и надеваю ее. Я направляюсь к стоящему у раздвижной стеклянной двери растению в горшке, где в свой прошлый визит спрятал большую отвертку. Я открываю дверь, стараясь не издавать ни звука, но голод растет. Возбуждение нарастает. Недели планирования, и я так близко к другому дому, к другой жизни, к другому наслаждению.

Рама стеклянной двери у них толще, чем обычно, но в конце концов мне все-таки удается с ней справиться, дотянуться до защелки и открыть. Я делаю глубокий вдох и дрожащими от волнения руками открываю дверь. Я прислушиваюсь к звукам жизни. Ничего. Не зря это время называют "мертвой ночью".

Раздвижная дверь ведет прямо в гостиную ухоженного ранчо. Я научился передвигаться бесшумно. Не издав ни звука, я подхожу к дивану и поднимаю диванную подушку, под которой у меня спрятана клейкая лента. Я в последний раз осматриваю развешанные по всей гостиной фотографии.

Счастливая пара. Медсестра и учитель. Они блаженно спят, принимая как должное ту жизнь, что у них есть.

«Они снова хотят причинить тебе боль».

Я подкрадываюсь к двери спальни. В прошлый свой визит сюда я смазал петли, чтобы они не скрипели, когда я войду. Осторожно поворачиваю ручку. Дверь не заперта, и я аккуратно ее открываю. Она прекрасно скользит, не издавая ни малейшего скрипа.

Я подхожу к изножью кровати и смотрю, как они спят. Дон лежит на животе, едва прикрыв одеялом свою голую задницу и свесив с матраса одну ногу.

Разве он не знает, что его может схватить бугимен? (Бугимен — популярная страшилка у детей в англоязычных странах — тот, кто вылезает в темноте ночью из шкафа или из-под кровати в детской спальне, чтобы съесть или утащить ребенка к себе в потусторонний мир — Прим. пер.).

Конни спит на спине, одна из ее сисек выглядывает из-под одеяла, живот и киска прикрыты, а ноги раздвинуты. Волосы разметались по подушке. Она лежит обнаженная, уверенная, что муж ее защитит. Но ее полуголое тело накрывает моя тень.

Конни изящна. Миловидна. Но она не Веспер. Меня бесит то, как из-за нее все поменялось. Раньше каждое моё нападение было идеальным, само по себе. Каждый опыт новый, уникальный, со своим ароматом. Теперь я ловлю себя на том, что сравниваю каждый дом с тем, а как бы все происходило, будь там Веспер. Она лишает меня острых ощущений. Я заставлю ее за это заплатить.

Конни и Дон размеренно дышат, их поверхностное дыхание указывает на то, что они не подозревают о моем присутствии. Я стою так несколько минут, и каждая из них делает меня сильнее, а Конни и Дона — беззащитнее. Это нарастает. Пока я не заряжаюсь настолько, что начинаю пульсировать от неудовлетворенного желания. Я достаю из кобуры пистолет, а из кармана — маленький фонарик. Кладу клейкую ленту на тумбочку рядом с Конни.

А затем направляю луч фонарика ей в глаза.

Она щурится, прикрываясь от слепящего света.

— Просыпайся, — рычу я.

— Что? О мой Бог. Дон…?

— Ш-ш-ш, — говорю я, приставив ей ко лбу пистолет.

Дон шевелится.

— Возьми клейкую ленту, — говорю я, указывая на лежащий рядом с ней рулон.

Она тянется за ним, уставившись на меня круглыми глазами и разинув рот.

Дон поднимает голову, все еще сбитый с толку. Я направляю свет ему в глаза, и он открывает их, но тут же зажмуривается, прикрыв лицо.

— Что за хрень? — бормочет он, с трудом принимая вертикальное положение.

— Не двигайся, — тихо говорю я, скрывая свой настоящий голос. — Мне просто нужны ваши деньги.

Это самая важная часть. Их двое, а я один. Мне нужно их успокоить. Нужно связать Дона. Разум контролировать легче, чем тело.

— Ладно, как хочешь, парень, — говорит он, пытаясь встать. — Пожалуйста, просто возьми, что хочешь, и уходи.

— Не двигайся, — приказываю я. — Свяжи его, Конни.

Она цепенеет. Дрожащими руками девушка хватает ленту, но ее взгляд прикован ко мне. Конни меня не видит. С маской и бьющим ей в глаза светом это невозможно, но она пытается.

— Свяжи ему руки, затем ноги.

— Пожалуйста, не причиняйте нам вреда, — дрожащим от ужаса голосом умоляет она.

— Просто делай, что я говорю, и все будет в порядке.

Конни пытается прикрыть простыней свое обнаженное тело.

— Нет, — говорю я. — На это нет времени.

Она отматывает скотч. У нее так дрожат руки, что девушка не в состоянии оторвать от рулона нужный кусок, но в конце концов у нее получается.

— Продолжай. Чтобы я не видел его руки.

Конни полностью обматывает его руки скотчем.

— Теперь лодыжки. Как минимум, десять оборотов. Считай вслух.

— Раз.... — всхлипывает она, но останавливается.

— Считай до конца, — рычу я.

— Три... четыре... пять...

Я жду, пока она закончит. Пока основной источник опасности не оказывается связанным и лежащим на боку. Я вырываю клейкую ленту из рук Конни и связываю их у нее за спиной.

— Все будет хорошо, — шепчет ей Дон.

— Заткнись, — приказываю я.

Он буквально кастрирован. Теперь я хозяин этого гребаного дома. Это мой чертов замок.

Связав Конни, я стаскиваю Дона с кровати на пол. Он с глухим стуком падает на зеленый ворсистый ковер. Теперь он не видит ничего выше кровати.

— Покажи мне, где твоя сумочка, — требовательно говорю я, поднимая Конни на ноги и таща ее в гостиную.

Теперь здесь только мы. Теперь Дона не существует. Я завоевал все, что принадлежит ему. Я хватаю повязку для глаз.

— Но Вы сказали...

— Если ты не заткнешься, я нахер его убью, — шепчу я ей в ухо.

Гарантий безопасности больше не будет. Теперь я полностью контролирую ситуацию. Пока она рыдает, я связываю ей ноги.

— У тебя есть выбор, — низким хриплым голосом заявляю я.

Я подхожу к камину и беру кочергу.

— О, Боже! — восклицает она.

— Я со всей силы отмудохаю его вот этим. Пять раз по голове, пять раз по пузу. Или я тебя трахну.

Я издевательски помахиваю перед ее носом кочергой.

— Насколько сильно ты его любишь?

— Пожалуйста, не надо, — хнычет Конни, склонив голову в знак полной покорности.

— Выбирай, или я выберу за тебя.

— Не бей его. Я все сделаю, — сокрушенно отвечает она.

— Ну, это не твой выбор. А его.

— Пожалуйста, не надо! — умоляет девушка чуть громче, чем мне бы хотелось.

Я заклеиваю ей рот скотчем и завязываю глаза. Мне нужно сделать еще кое-что, чтобы убедиться, что все идет по плану. Оставив Конни в гостиной, я иду на кухню и беру стопку посуды.

Я быстро возвращаюсь в спальню и вижу, что Дон пытается содрать с себя скотч.

— Просто бери все, что хочешь, — повторяет он.

— У тебя есть выбор. Такой же, какой я дал Конни.

Я угрожающе держу перед собой кочергу.

— Либо ты получишь пять сильных ударов в голову, пять в живот. Либо я ее трахну. Хочешь угадать, что она выбрала?

— Ты больной ублюдок! — хмурится он. — Ты сказал, что тебе нужны только деньги.

— Она велела мне прийти сюда и проломить тебе башку. Но я, пожалуй, наложу вето. Я бы предпочел немного потрахаться.

Дон отчаянно пытается высвободиться от пут, но я тяну его за волосы и, запрокинув голову, заклеиваю ему скотчем рот и глаза.

— Встань, блядь, на четвереньки.

Он демонстративно стоит на коленях.

— На четвереньки, блядь, — повторяю я. — У нее есть шанс выжить.

Я приставляю пистолет к его виску. Не говоря больше ни слова, он подчиняется. Я ставлю ему на спину стопку тарелок. Сорвав с подушки наволочку, я натягиваю ее ему на голову. Затем закрепляю скотчем у него на шее.

— Если ты попытаешься что-нибудь сделать, я это услышу. Я убью тебя, а потом ее.

При каждом вдохе наволочка натягивается. Я понимаю, что из-за налепленного на рот скотча он может задохнуться. Я здесь не ради убийства. Угрозы — это просто одно из средств контроля. Так что я достаю из пристегнутой на лодыжке кобуры охотничий нож и делаю в ткани небольшой разрез для лучшей вентиляции. Это вся щедрость, на которую он может рассчитывать. Все готово, и пришло время этим воспользоваться.

Я возвращаюсь в гостиную. Конни стоит на коленях и отчаянно вертит головой, пытаясь понять, где я. Она понятия не имеет, что я прямо перед ней. Я прижимаю ее к полу, и она стонет, но звук заглушается скотчем. Девушка пытается что-то сказать. Наверное, умоляет. Но это бессмысленно. Я не знаю пощады.

Я стаскиваю свои спортивные штаны и хватаюсь за ее грудь, чтобы возбудиться. Обычно я тверд, как камень, но сегодня я не на высоте.

Тарелка разбивается. Сукин сын. Я бегу обратно в спальню. Дон все еще на месте, но одна тарелка соскользнула у него со спины.

— Не испытывай меня, черт возьми, — рычу я.

Я вспоминаю, что в ящике прикроватной тумбочки лежит смазка. Мне не нужно было приносить свою, так как у них ее предостаточно.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Конни вприпрыжку бежит к входной двери. С повязкой на глазах, обнаженная и связанная. Я почти восхищаюсь ее упорством, но вместе с тем во мне нарастает гнев. Одним движением я хватаю ее за талию и поднимаю. Девушка извивается и брыкается, но через несколько секунд снова оказывается на полу.

Я сажусь на нее и, нанеся смазку, трусь головкой о ее киску. Это, блядь, не так уж сильно возбуждает.

— Блядь. Дерьмо, — шиплю я.

Конни вопит сильнее, испугавшись, что мои слова — это для нее плохой знак.

В прошлый раз это чуть не случилось. И только одно заставило мой член стать таким твердым, что я смог кончить, даже без проникновения: мысли о ней. Об этой чертовой девчонке. О той красотке, которую я увидел в продуктовом магазине. С маленьким мальчиком, на которого она смотрела с любовью. У которой была прекрасная жизнь с парнем и родителями. Я закрываю глаза и представляю ее: эти глаза цвета шампанского, гладкую кожу, упругую попку и шикарные сиськи.

Это наш дом. Наша жизнь. На ближайшие пару часов. У меня может быть все. Она будет улыбаться мне так же, как на тех фотографиях. Я буду участником шутки, а не ее мишенью.

Представив, как лицо Веспер искажается от боли и удовольствия, я чувствую, как мой член становится толстым и твердым. Я толкаюсь. И толкаюсь, удерживая на кончике языка ее имя. Я не позволю никому предупредить ее о том, что она следующая, поэтому оно не сорвется с моих губ.

Теплое сжатие, массирующее мой член, — это ее киска. И если эта фантазия настолько приятна, то не знаю, как я справлюсь, когда наступит реальность. Едва различая крики Конни, я кончаю, стирая последнего трахавшего ее мужчину. Ее больше нет, она всего лишь заменитель, пока я не доберусь до конечной цели.

Разрядившись, я выхожу из нее, и бушующий во мне неутолимый огонь, на мгновение гаснет. Я не утруждаю себя натягиванием штанов. Это еще не конец. Мне столько всего нужно сделать. Я хожу по их дому, разбрасываю вещи, пытаясь все это запомнить. Пытаясь за эти два часа как-то прожить всю их жизнь. У Конни много книг по медицине. Но ей нравится и старая классика: «Гордость и предубеждение», «Анна Каренина», «Опасные связи».

Дон коллекционирует модели автомобилей. У них нет детей, но у него хранится много фотографий, на которых, как я думаю, изображены его племянники. Я мог бы делать все это аккуратно. Мог бы вести себя тихо. Но я хочу, чтобы они слышали, как я разношу их квартиру в пух и прах. Я хочу и дальше контролировать их при помощи страха. Их ужас подпитывает меня. И пока Конни и Дон слышат, как я бешусь, они не будут делать глупостей.

Я открываю входную дверь.

— Я еще не готов, — шиплю я, прежде чем ее закрыть.

Это просто еще один отвлекающий маневр, чтобы копы потом искали кого-то, у кого имеется сообщник.

Я снова принимаюсь за Конни. Еще одно напоминание о том, что Веспер занимает все мои мысли.

— Прекратите это. Прекратите это, — ною я, роясь в их вещах по второму кругу.

Это еще один способ их отвлечь, заставив думать, что у меня бред. Я не страдаю манией величия. Я точно знаю, что делаю. Я показываю свое лицо при свете дня. Я ваш сосед. Ваш брат. Тот парень, который мастерит вам красивую веранду или чинит сломанную ручку входной двери.

Сейчас уже 04:15 или около того, и я умираю с голоду. Я открываю холодильник и нахожу остатки курицы. Я ем ее у них на заднем дворе, наслаждаясь процессом поедания их (моей) еды.

Все, что у них есть, принадлежит мне. Пока я здесь, это моя жизнь. Я наслаждаюсь трапезой на улице, а их соседи не обращают внимания на то, что происходит в нескольких шагах от них.

В это время здесь так тихо, что можно подумать, будто в этом районе вообще никто не живет. Это мой звездный час. Тьма принадлежит мне. Они сторонились меня. Они обо мне забыли. Но я никуда не уходил. Я здесь. Я — их ночной кошмар, ставший явью.

Наполнив желудок, я понимаю, что пора уходить. Мне нельзя оставаться до рассвета. Скоро проснутся те, кто рано встает. Я оставляю обглоданную курицу на столе во внутреннем дворике и возвращаюсь в дом. Надев штаны, я осматриваю дом в поисках чего-нибудь, что мне не хотелось бы тут оставлять, после чего снова выскальзываю через дверь во внутренний дворик.

— Эй! — доносится с улицы мужской голос.

Ничего страшного, такое случается. На мне маска. И перчатки. Я даже на него не оглядываюсь. Вместо этого я бегу в противоположном направлении и перепрыгиваю через забор, затем еще через один и еще. Я бегу к огромной системе каналов, которую использую как главную артерию, с помощью которой перебираюсь из одного района в другой.

Я легко теряю этого парня из виду. Оказавшись в зарослях, я перевожу дыхание, снимаю балаклаву, перчатки, черный парик и усы и понадежней запихиваю все это в карманы. Я скидываю темную толстовку и бросаю ее в кусты, оставшись в белой футболке. Зачесав назад свои светло-каштановые волосы, я возвращаюсь на улицу, где стоит моя машина. Я прохожу мимо еще одного несносного «жаворонка» с собакой. Он кивает мне, я опускаю подбородок, чтобы в предрассветных сумерках он не смог разглядеть мое лицо, и быстро машу ему рукой.

Еще пара шагов, и я уже в машине, спокойно еду прочь, к автостраде между штатами и своей свободе. Пройдет совсем немного времени, и мне снова придется утолять этот голод. Не знаю, сколько еще смогу протянуть на этих кусочках, прежде чем я устрою пиршество.