Возьми меня с собой

ГЛАВА 24

Я прислушиваюсь у двери маминой спальни, не стихли ли звуки швейной машинки. Как только она уснет, я сделаю то, что проделываю уже почти год, — ускользну в ночь, начну жить второй жизнью. Той самой, которая невозможна, когда сияет солнце, когда последняя крупица здравомыслия моей мамы держится на знании, что я дома, с ней. С тех пор как умер папа, она все больше живет в крошечном мирке своей спальни и все меньше — за ее пределами. В то время как я весь день занимаюсь повседневными делами: ухаживаю за ранчо, читаю, езжу верхом, пытаюсь занять свой голодный разум, — но все меньше и меньше живу днем и все больше ночью.

Я убедил маму, что для меня будет безопасно днем посещать местный колледж. Теперь я сильный, сильнее ее. Но если я опаздываю домой хотя бы на минуту, это приводит ее в бешенство. Когда она примет свои таблетки и погрузится в глубокий сон, мне не придется об этом беспокоиться. Мое время снова принадлежит мне.

Жужжание прекращается.

— Сэм! Я приму таблетки и лягу спать! — кричит она, думая, что я у себя в комнате.

Я жду несколько секунд, затем открываю ее дверь.

— Спокойной ночи, — говорю я.

С тех пор, как умер папа, мое заикание дома почти пропало. В колледже я молчу и держусь особняком. Я сижу на задних партах или на скамейке во дворе и наблюдаю за остальными. За теми, кто общается, улыбается, поддерживает беседу. Все это дается им слишком легко, слова так и сыплются из их уст. Теперь, когда папа умер, постоянное напряжение в шее и горле ослабло. Думаю, у меня получится. Думаю, может и с запинками, но я смогу произнести слова, но у меня не получается заставить себя это сделать. Я так давно не пытался завести друзей, что от одной мысли об этом у меня начинает бешено колотиться сердце, а ладони становятся липкими от пота. И я наблюдаю. Это лучше, чем сидеть дома одному. Я додумываю на расстоянии, делая вид, что участвую в их разговоре.

Именно этим я и занимался вчера, загипнотизированный движением губ симпатичной девушки, беседующей с каким-то парнем, когда кто-то меня окликнул.

— Привет, Сэм!

Голос звучит как-то отстраненно, словно его заглушает подушка. Я так увлечен объектами своего наблюдения, что, похоже, это просто еще одна часть фантазии.

— Сэм! — раздается прямо рядом со мной, и чья-то рука хлопает меня по спине.

Я вскакиваю на ноги, готовый защищаться. Во мне так глубоко укоренились убеждения моей матери, что даже сейчас, когда все это не кажется мне правдой, я никому не доверяю.

Я поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с тем, кто со мной заговорил. Скут.

— Ч-что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

— Я тут встречаюсь с девушкой. Раньше она училась в колледже неподалеку от меня, но перевелась. Что ты здесь делаешь?

— Хожу на занятия.

Он слегка вздергивает подбородок, словно растерявшись от неожиданности. Скут вернулся в колледж через пару недель после смерти отца. Он каждую неделю звонит домой, но я никогда ему об этом не говорил. Не знаю почему.

— Ну, это здорово. Что планируешь изучать?

— Думаю, электротехнику, — отвечаю я. — Мама н-не говорила, что ты приедешь домой.

Улыбка Скута превращается в хмурую мину, и он отводит взгляд.

— Я ей не говорил. Знаешь, я просто собирался заехать на вечер. Не хотел из-за этого поднимать шумиху.

Мама — это мое бремя. Скут делает все возможное, чтобы не возиться с нами. Как и все остальные члены семьи. Единственное отличие в том, что ему по любому приходится звонить хотя бы раз в неделю.

— Ага, — отвечаю я.

Скут бросает взгляд на часы.

— Черт, я уже опаздываю. Я позвоню на этой неделе. — Он хлопает меня по плечу. — Я рад за тебя, чувак. Ты хорошо выглядишь… и разговариваешь.

Я ободряюще киваю ему и смотрю, как он убегает.

Теперь, когда мама легла спать, мое сердце трепещет от предвкушения. Мне следует быть терпеливым, убедиться, что она крепко спит. Но этот ритуал вызывает у меня такое возбуждение, какого я не испытывал никогда раньше.

Я запрыгиваю в душ, это самый продуктивный способ скоротать время. Только я вытираюсь и оборачиваюсь полотенцем, как слышу звонок домашнего телефона.

— Черт! — шиплю я.

Маловероятно, что она проснется. Но если я не возьму трубку, поздний телефонный звонок доведет маму до приступа паранойи. И кто, черт возьми, трезвонит в такое время? В этот дом никто не звонит, особенно после восьми.

Я мчусь к телефону. Ненавижу этот чертов телефон. Он низводит меня до моей самой позорной слабости.

— Алло? — произношу я.

— Сэм, это я, — отвечает Скут.

— О, ч-что-то случилось? — спрашиваю я.

— Нет, в смысле, ничего серьезного. У тебя есть какие-нибудь планы на вечер?

Он ждет, что я скажу «нет». Он знает, как обстоят дела. Так и есть, если иметь в виду планы, о которых я могу открыто распространяться.

— Мама спит.

— Хорошо. Слушай, та девушка, с которой я встречался, когда на тебя наткнулся… сегодня вечером я хочу с ней куда-нибудь пойти. Но у нее были планы с подругой, которая не хочет быть третьим лишним. Ты не сделаешь мне одолжение, не выберешься со мной этим вечером в город?

Свидание. То, о чем я мечтал. Узнать, как это бывает у таких парней, как мой брат. Именно это я представляю, наблюдая за людьми и помещая себя в кадры их жизней из каталога Sears. (Sears — первый и единственный в своем роде каталог «товары почтой» в котором можно было купить все, от шляпки до колясок и домов – Прим.пер.). Но теперь, когда мне представилась такая возможность, я не знаю, что с ней делать. В своих фантазиях я намного круче, чем на самом деле. В них слова текут легко. Мои интригующие всех шрамы исчезают с лица. Пропадает навязчивое чувство, что надо мной втихаря смеются.

— Ну же, Сэм. Ты наконец-то выбираешься в люди. Ходишь в колледж. Не всегда же тебе делать то, что хочет мама. Не позволяй ей тебя контролировать.

Контролировать. При этом слове у меня сжимается сердце. Только в последние несколько лет я начал понимать, что возможно то, что я считал материнской заботой и защитой, на самом деле, было способом удержать меня здесь, в окружении одних лишь деревьев и животных. Безопасность — это тюрьма.

— Э-э... хорошо, — говорю я.

— Отлично. На самом деле, ее дом ближе к тебе, чем к Сакраменто. Я за тобой заеду.

— Хорошо. Подъезжай к п-подъездной дорожке. Встретимся там.

Трудно не ерзать, когда мы приближаемся к дому Синди. Так зовут подругу Скута. Почти сразу, как он паркуется, входная дверь открывается, и из нее выпархивают две девушки; они быстрыми шагами направляются к нам, от чего их длинные волосы развеваются из стороны в сторону. В темноте трудно разглядеть их лица, но я различаю очертания. Изгибы и выпуклости. Ничего резкого и грубого. Изящные тела с угадывающимися округлостями. По мере приближения девушек к машине, их бессмысленная болтовня становится все слышней.

— Привет, ребята! — говорит одна из девушек, открыв заднюю дверь.

— Привет, Синди, — игриво произносит Скут.

У нее льняные волосы. Длинные и тонкие, так что в лучах света они кажутся нимбом.

Другая девушка проскальзывает за ней и захлопывает дверь.

— Привет, — говорит она менее панибратским тоном.

— Это моя двоюродная сестра Фиби, — добавляет Синди.

В машине Скута тесно, и я задаюсь вопросом, не будет ли слишком, если я развернусь и посмотрю.

— Привет, я Эндрю, но все зовут меня Скутер. А это мой брат Сэм.

- А у Сэма что, нет забавного прозвища? — игриво спрашивает Синди.

— По-моему, папа ему так его и не дал... — размышляет вслух Скут.

Я воспринимаю это как сигнал, что пора поворачиваться. И когда вижу Фиби, на меня словно выливают ведро ледяной воды. Прошел почти год, но я никогда не забуду лицо первой девушки, за которой следил. Худенькая девчонка с маленькими сиськами. За исключением того, что в этом году она немного пополнела, и сквозь низкий вырез ее топа я вижу выпирающую грудь.

Думаю, она видит выражение моего лица, а может, и они все. Или, может, они все смотрят на меня, потому что я должен что-то сказать, но ничего не говорю. Твоя очередь, Сэм, скажи что-нибудь. Все ждут. Но шок от столкновения моих миров заставляет мое горло сжаться так, как оно не сжималось даже при моей последней встрече с отцом. Поэтому единственное, что у меня получается, это дружелюбный кивок.

Блядь. Я уже все испортил.

— Что ж, я надеюсь, вы, ребята, хотите повеселиться, — говорит Синди, помахивая в воздухе маленьким пакетиком.

Ночью в этих краях особо нечем заняться. Я предполагал, что мы поедем в город, но вместо этого Скут включает радио, и мы возвращаемся к нашему дому.

Пока я все еще пытаюсь понять, узнает ли меня Фиби, когда приглядится, Синди спрашивает, куда мы идем.

— У моей семьи здесь своя земля. Там есть озеро, и мы можем веселиться, не беспокоясь о полиции и тому подобном. Я в скором времени стану полицейским, и мне нельзя попадать в неприятности.

Я не уверен, что мне нравится идея их вечеринки у нас на озере. Это мой дом. Моя земля. Скут всегда был просто гостем. Мне не нравится, что он меня не спросил. Как сейчас вторгся в мой исходный пункт, в место, отдельное от всего остального мира.

Мы подъезжаем к грунтовой дороге, которая ведет к воротам с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Они и есть посторонние, думаю про себя я, когда Скут их открывает. Мы как можно ближе подъезжаем к задней подъездной дороге. Но где-то пол километра еще надо пройти пешком.

Скут выходит из машины, и мы все следуем за ним.

— Я не одета для такого! — смеется Синди.

— Дай мне руку, — предлагает Скут, после чего возглавляет процессию.

Тут же я вижу, как Фиби пробирается сквозь темный лес, сквозь густую растительность которого я могу пробежать с закрытыми глазами. Мне следует предложить ей помощь, но я не хочу говорить. Я весь взвинчен, потому что все это слишком реально. Легче быть парнем, прячущимся за окном, но когда она меня видит, я не знаю, как себя вести.

— Не возражаешь, если я...? — застенчиво спрашивает Фиби и тянется ко мне.

Я качаю головой и подаю ей руку. Видимо, она меня не узнаёт.

Теперь она прикасается ко мне, а ко мне еще никогда не прикасалась девушка. Не кожа к коже. Мысленно я прикасался к десяткам реальных женщин. Наблюдал за ними в самые интимные моменты и представлял, как провожу языком вверх и вниз по их влажным половым губам. Но сейчас все по-другому. Потому что она не такая, какой бывает в отсутствии людей. Все не такие. Мне не нравится иметь дело с этими разными пластами. Они сбивают меня с толку. Заставляют слишком много думать. А потом у меня перехватывает горло, слова застревают в горле, и я чувствую себя гребаным идиотом со шрамами. Фиби вообще видела мое лицо? В смысле, реально видела ли этот толстый шрам, тянущийся вдоль моей щеки? И грубую кожу с отметинами на руке, за которую сейчас не держится? Свидетельство того, что моя жизнь изменилась. Когда я ударился головой об асфальт и спустя несколько недель проснулся другим человеком.

Я настолько погружен в свои мысли, что никак не реагирую на Фиби. Когда мы добираемся до поляны у берега озера, я едва замечаю, как она отпускает мою руку.

Мы сидим вокруг принесенного Скутом фонаря, и Синди достает косяк. Я никогда не употреблял наркотики. И вообще никогда не делал ничего подобного.

Она передает косяк по кругу, и когда доходит до меня, я отказываюсь.

— Ты неразговорчив, да? — спрашивает Синди.

Я смотрю на брата.

— Он загадочный тип, — подхватывает он.

— Забавно, потому что ты, Скутер, обожааааешь поговорить.

Фиби хватает косяк и делает несколько затяжек.

— Ты более чем загадочен, — добавляет девушка. Я напрягаюсь. Она что-то знает? — По-моему, ты не проронил ни единого слова.

Скутер больше не может меня прикрывать. Они все таращатся на меня. Лесная тишина, которая вовсе не безмолвна, только усугубляет затянувшуюся паузу. Я должен заговорить.

— Он г-г-г-г-г-г-г-говорит з-з-з-з-з-з-з-а... — Черт, это ужасно. Так же ужасно, как в моем далеком детстве. Но я уже слишком далеко зашел и должен закончить фразу. — Н-н-н-н-н-н-нас об-б-б-б-б-б-боих.

На мгновение воцаряется тишина, и у меня внутри все сжимается от мучительного беспокойства. Я сдерживаю подступающую к горлу тошноту. Мне это не под силу. Лучше мне просто смотреть. Общаться живьем слишком больно. У этих чертовых девчонок все так легко. Бьюсь об заклад, все их просто боготворят, потому что они красивы и отлично вписываются в этот гниющий сортир человечества. И по правде говоря, больше всего на свете мне хочется быть похожим на Скута, который умеет легко в это все вписываться, и именно это страстное желание порождает во мне вечную путаницу слогов и согласных.

Спустя мгновение, показавшееся мне вечностью, пока в головах у девчонок вращались шестеренки и они пытались понять, что перед ними за недоразумение, Синди расплывается в улыбке и смотрит на Фиби, которая, похоже, испытывает облегчение, увидев это. И они начинают смеяться. Они думают, что я пошутил.

Я смотрю на Скутера. Унижение и ярость сливаются воедино и набирают скорость, словно торнадо. Я мог бы убить этих сучек прямо здесь, если бы не Скут.

Он выглядит смущенным из-за меня и из-за них. Но ему охота потрахаться, поэтому он должен быть с ними помягче.

Через несколько секунд девчонки понимают, что я не смеюсь, а Скут только неловко улыбается в ответ.

Синди постепенно перестает хихикать.

— Я... о боже... прости, — говорит она. — Скут мне не сказал.

Я киваю, принимая извинения, но только для вида. Фиби, похоже, так сгорает со стыда, что даже не может подобрать слова.

— Ну, это невероятно неловко, — вздыхает Скут. — Давайте снова разрядим обстановку?

Он достает пакетик с таблетками.

Все принимают по одной. Я так чертовски зол, что заглатываю таблетку, даже не зная, что это такое. Мне просто хочется как-то отсюда исчезнуть.

Ночь быстро погружается в наркотический хаос. Синди с моим братом находят темное местечко на берегу, чтобы перепихнуться. Несмотря на темноту, лунного света хватает, чтобы разглядеть очертания их переплетенных тел.

Фиби сидит на краю озера, слегка приоткрыв веки и покачиваясь. Она обкурилась и приняла много таблеток.

Я смотрю на нее. Чувствую ее разочарование; оно вибрирует вокруг нее, словно силовое поле.

— Синди, мне нужно в туалет! — кричит она.

— Что? — отвечает Синди.

— Пойдем пописаем со мной в лесу. Там страшно.

Очертания Синди и Скута разделяются на две части. Он снова прижимает ее к себе, а она отстраняется. Я молча смотрю на то, как Синди подходит к Фиби и помогает ей подняться.

— Поторопись, — стонет она, когда они углубляются в лес. По пути Синди одаривает меня натужной улыбкой.

Я оглядываюсь в поисках Скута. Он, упоротый в хламину, лежит на земле, ожидая возвращения своей подружки. Я смотрю в сторону леса, куда они ушли. Меня охватывает страстное желание. Посмотреть. Послушать. Увидеть Фиби в тот момент, когда она не знает, что я за ней наблюдаю. Они уже метрах в двадцати. Я слышу, как девчонки хихикают и трепятся, совершенно не подозревая о моем присутствии.

— Так он того?

— Не думаю. Скутер сказал, что он нормальный, просто так разговаривает. Я не думаю, что Сэм умственно отсталый или что-то в этом роде. Как ты считаешь, он привел бы умственно отсталого на свидание с тобой?

Фиби смеется.

— Фу, я бы его убила. Честно говоря, Сэм реально симпатичный, сев в машину, я очень обрадовалась, но когда он открыл рот, все как рукой сняло. Что у него с лицом? Ты спрашивала Скутера?

— Нет, но он мне сам сказал, когда объяснял причину его заикания. Скут говорит, что Сэма сбила машина и протащила по улице. Он был в коме и все такое, — медленно, заплетающимся языком произносит Синди.

Ирония в том, что они высмеивают мою речь, хотя у самих каша во рту.

— Боже мой. Это безумие. Теперь мне его жалко.

— Тебе надо с ним трахнуться. Считай это благотворительностью.

— Общественными работами. Думаешь, он девственник? Он явно необходителен с дамами.

— Это меньшее, что ты можешь сделать после того, как над ним посмеялась.

— Я? Это была ты! Я рассмеялась, потому что ты заржала!

Они обе начинают хохотать, как будто все это шутка. Как будто я шутка.

— Я с ним трахнусь, — заявляет Фиби. — Ему даже не придется ничего говорить.

— Как ты думаешь, он заикается, когда кончает? — хихикает Синди.

Фиби давится от смеха.

— Я к-к-к-кончаю! — произносит она хриплым голосом.

— Ладно, давай вернемся. Я хочу второй раунд, — говорит Синди.

Пока они собираются, я возвращаюсь назад и, кипя от нетерпения, сажусь на то же место, где был раньше. Я девственник. И как бы мне ни хотелось свернуть шею этой Фиби, я возьму ее киску, если она мне даст.

Девчонки появляются из-за кустов, и Синди с напускной скромностью машет нам рукой.

— Веселитесь, детки! — на прощанье говорит она, шевеля пальцами.

Мы с Фиби сидим молча, а Синди становится просто очередным силуэтом в темноте. На этот раз, однако, Фиби уже ближе.

— Будет обидно, если этот кайф пропадет даром.

Я смотрю на нее.

— Тогда давай.

Я даже сам удивляюсь резкой перемене в своей речи. Всего несколько часов назад я с трудом выдавливал из себя предложение, а теперь уверенно приглашаю Фиби в лес. И, кажется, знаю почему. Именно я теперь все контролирую. Я услышал ее слова, когда она об этом даже не догадывалась. И знаю, что должно произойти. Я зол, и я главный. Меня охватывает тихая ярость, похожая на тот контраст эмоций, который я испытываю, наблюдая за людьми из окон.

В ее глазах отражается удивление.

— Хорошо.

Я встаю и, протянув руку, увожу ее подальше от Скута и Синди.

— Скромность. Мне это нравится, — флиртует она.

Я не даю ей сказать больше ни слова, прижимаю ее к дереву и целую. Фиби напрягается, но затем уступает моему доминированию. Я знаю, что она хочет трахаться. Я слышал, как она это сказала.

Фиби отстраняется ровно настолько, чтобы спросить:

— Кто ты, черт возьми, такой, Сэм?

Сука, ты даже не представляешь.

Я стаскиваю с нее платье, и вот она, совсем как в тот раз, когда я за ней следил, только теперь я могу к ней прикоснуться. Могу говорить. Но все, чего я хочу, — это чтобы Фиби меня запомнила. Чтобы съеживалась при об одной мысли обо мне. И больше никогда не смеялась при воспоминании обо мне.

Она вытаскивает мой член и закидывает на меня ногу. Я не нервничаю. Не стремлюсь доставить ей удовольствие. Показать класс. Сейчас всё для меня. Я вгоняю в нее член, и это приятно. Чертовски приятно.

— Черт! Сэм! — вскрикивает Фиби.

Мне нравится, как она произносит мое имя. Не в шутку, а так, словно я ее хозяин. Хотя, этого недостаточно. У меня голова идет кругом от наркотиков и ее слов. Ее смеха. Ее жалости. От того, как она меня передразнивала. Мой член набухает совсем, как разрастающийся во мне гнев.

— Так ты думаешь, это благотворительность? — усмехаюсь я.

Её затуманенные наркотиками и сексом глаза проясняются от осознания.

— Думаешь, это трах из жалости?

Она пытается вырваться, но я крепко ее держу.

— Это тебе сейчас понадобится жалость, — рычу я, и каждый слог, каждое слово звучит кристально чисто, как таившаяся во мне все эти годы ярость.

Я выхожу из Фиби и поворачиваю ее к дереву.

— Теперь тебе меня не жалко? — спрашиваю я.

— Сэм, прекрати! Прости… — говорит она.

Я зажимаю ей рот, и она успевает продолжить.

— Что? Я просто умственно отсталый. Безобидный маленький дебил. Не знаю, что делаю.

Фиби стонет и кричит мне в руку, слова оседают у меня в ладони. Я плюю на другую руку и засовываю свой член ей в задницу. У меня в ладони вибрирует ее крик, он громкий, поэтому я толкаюсь сильнее. Там туго. Я едва смог его вставить. Фиби брыкается, как необъезженная лошадь, но она такая хрупкая, а мой папа меня натренировал.

Я толкаюсь в нее несколько раз и кончаю ей в зад. Это похоже на взрыв энергии во всем теле. Я отстраняюсь, и Фиби оборачивается. Темно, но я вижу, как на ее лице блестят слезы.

— Можно мне уйти? — спрашивает она.

Фальшивое обаяние и развязность полностью ее покинули. Она просто дрожащая, испуганная девочка. Теперь это она объект жалости.

Я хватаю ее за запястье.

— Никому не болтай. Никто тебе не поверит. Ты обдолбалась. А я безобидный маленький Сэм. Я и слово вымолвить не в состоянии, верно?

Власть. Она делает меня кем-то другим. Тем, которого я слышу в своих мыслях. И теперь, когда я знаю, как стать человеком, о существовании которого только мечтал, я никогда не остановлюсь.