Возьми меня с собой

ГЛАВА 17

ВЕСПЕР

Я сижу в своем доме, одна. Голодная. В слезах. Среди вони испортившихся яиц и липкого сока я наблюдаю за скоплением муравьев. Они вторгаются в мой дом, но это всего лишь иллюзия дома. Дом — это место, куда вы можете приходить и уходить, когда вам заблагорассудится. Где можете приготовить еду, почитать книги или пригласить гостей. Нет, это тюрьма, лишь внешне похожая на дом. Из-за этих муравьев кажется, что ее легко покинуть, они образуют непрерывный черный след от одной доски в стене до другой.

После того, как я несколько дней не видела Ночь, не мылась и не ела, все становится яснее, как в какой-то особой медитации. Я пила лишь воду из ванной, и все же каждое утро тошнота и головокружение возвращаются.

Если бы он хотел меня убить, человек, который безжалостно гнался за мной по лесу, который трахал меня, угрожая ножом, — о, он нашел бы гораздо более действенный способ покончить со мной, чем яд. И да, он точно меня отравил. Только не с помощью химикатов, а с помощью кое-чего гораздо более коварного.

У меня ушло несколько дней, чтобы осознать эту реальность, ощутить на губах ее горький привкус. В контексте того, чем бы это всё ни было, убить меня – это вполне разумное решение. Стать отцом моего ребенка – это непостижимо. Но это реальность, в которой я живу: где моя мать и так называемое нормальное общество уже махнули на меня рукой, а похитивший меня мужчина, похоже, был ошеломлен моим срывом — мужчина, по которому я скучаю после двух дней полного одиночества. Все не так, как должно быть.

Но я все еще Веспер Риверс. Несмотря на страстное желание ощутить физический отклик на прикосновение незнакомца и побыть в обществе его молчаливой тени, я все же понимаю, что не так мне хотелось бы привести ребенка в этот мир. Незнакомец может заполучить меня. Я могу быть его рабыней. Его любовницей. Есть во мне что-то такое, что растет в его тени, словно мох. Но не ребенка. У ребенка не должно быть отца, который все время прячется за маской и молчит. Который наслаждается страданиями и насилием. И я не могу смириться с тем, что борьба окончена. Потому что, если мы вместе создадим человеческое существо — нечто из ничего, — то соединимся навсегда. Он станет частью моего самого значимого творения.

И вот, глядя на муравьев, тащащих крошки, во много раз превышающие их вес, я понимаю, что и мне придется нести свой груз. Груз такой огромный, что я никогда и подумать не могла, что смогу с ним справиться. Не хочу, чтобы это была медленная смерть. Я хочу покончить с этим сейчас. Тогда, по крайней мере, мы сможем вернуться к тому, как все было до того утра, когда я впервые плохо себя почувствовала, когда это было обычным несчастьем, а не той безумной катастрофой, которая может начаться с появлением ребенка.

Я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя тяжесть от недоедания и предстоящей задачи. Я придумала, как это сделать. Незнакомец всегда оставляет после себя только пластиковую посуду. Поэтому я выбираю стул. Я знала кое-кого, чей отец с помощью стула спас себе жизнь. Он был дома один и, подавившись стейком, с такой силой бросился на край стула, что кусок вылетел у него из горла. Если получилось у него, то получится и у меня. Если это не сработает, я придумаю что-нибудь другое. Я найду способ.

Я вытаскиваю из угла комнаты стул Ночи. В последний раз я прикасалась к нему, когда сидела на нем, широко расставив ноги, и думала о незнакомце. Это было так приятно, что в тот момент я кончила, бесстыдно выкрикивая его имя. Но когда кайф пошел, нахлынула волна стыда. Когда мне стало плохо и пришел Ночь, из своего укрытия вырвалась старая Веспер, вынуждая меня взбунтоваться и не позволить этому чудовищу ворваться и притвориться ее спасителем.

Может, будет проще просто дать ей умереть. Я не могу и дальше вести одновременно две войны: одну с собой, другую с ним. И я не могу избавиться от него.

Я налетаю на стул, это больно, но не более, чем обычный удар о мебель. Я не в силах заставить себя переступить ту грань, за которой смогу нанести себе физическую травму. Видимо, это признак того, что я все еще в здравом уме. Но мне необходимо это сделать. Я не хочу, чтобы во мне рос этот плод. Не хочу, чтобы он превратился в человека с душой, которая никогда не узнает, каково это — чувствовать на своем лице лучи солнца.

Я снова кидаюсь на стул, уже сильнее, но это все равно не больше чем обычный удар в живот.

Я делаю глубокий вдох и беру себя в руки.

«Ты должна с этим покончить. Должна».

Я собираюсь с силами, чтобы повторить попытку, но тут раздаются шаги. Тяжелые и быстрые. Совсем как в ту ночь, когда он пришел потный, грязный и злой, и трахнул меня в задницу. У меня внутри все горит от воспоминаний и ужаса. Мужчина открывает дверь, я выставляю перед собой стул, словно некий бессмысленный барьер. Незнакомец распахивает ее, рыская безумными глазами по сторонам, его маска сминается от запаха, к которому я уже привыкла.

Он указывает на стул.

Я качаю головой, уклоняясь от объяснений относительно того, чем тут занимаюсь.

Мужчина подходит к стулу, вырывает его у меня из рук, и с такой силой ставит между нами, что у того трескается ножка.

Незнакомец хочет, чтобы я объяснила, что делала со стулом. Естественно, он за мной следил. Естественно. Но я не могу найти нужных слов. Я всегда думала, что когда-нибудь с радостью скажу эти слова Картеру. Это какой-то ужас.

Я качаю головой сквозь слезы.

— Весп, черт возьми, не говори мне... — он резко замолкает, гневно поджав губы.

Даже незнакомец не может заставить себя смириться с тем, что этот мир, который он умудрился сжать до размеров только себя и меня, в одно мгновение стал намного больше.

— Я... я не знаю. Не знаю. Я думаю... может быть, — всхлипываю я.

Он убирает руки со спинки стула и отходит в сторону.

— Нет... нет... — бурчит он. — Блядь!

Мужчина бьет кулаком по стене. Он разворачивается и обвиняюще тычет в меня пальцем.

— Ты, маленькая лживая пизда! Говоришь, что я тебя отравил. За что, Весп? Ты хочешь от него избавиться? Вперед и с песней. Собственно, я об этом позабочусь, — огрызается он. — Ты не можешь принимать такое решение без меня. Тебе просто чертовски повезло, что мы с тобой на одной стороне.

Он направляется прямиком к двери, но внезапно тормозит. Не оборачиваясь, он говорит:

— Думаешь, ты слишком хороша, чтобы иметь от меня ребенка? Нет, дело не в этом. Дело в том, что это я не готов тебя ни с кем делить. Я только приступил к тому, что собираюсь с тобой сделать. — С этими словами он захлопывает за собой дверь, оставляя меня наедине с ужасающими видениями того, что будет дальше.

— Ты не можешь здесь жить! — говорит папа маме.

Мне следует быть в постели, но я издали увидел огни его машины. Я подумал, что папа, наверное, рассердился из-за того, что мы уехали, и мне захотелось услышать, что он скажет.

— Я не допущу, чтобы с Сэмом снова что-нибудь случилось. Здесь он в большей безопасности.

— А как же школа? Скут? Мы!

— Можете приезжать на выходные, как мы обычно и делаем. Со Скутом все будет в порядке. Он сильный мальчик. Летом и во время школьных каникул он может оставаться здесь. Мы по-прежнему семья. Я просто делаю то, что должна.

— Он мой сын. Я имею право решать, где ему жить.

— Да ладно, ты всегда относился к нему как к обузе. Я думала, ты будешь в восторге.

— Это несправедливо, Глория. У нас разные взгляды на жизнь. Я просто пытаюсь сделать его сильнее. Ему это нужно.

— Именно так все и будет.

— Послушай, тебе нужно отдохнуть. Ты устала.

— Перестань меня опекать. Вы все спите и видите, как бы упечь меня туда. Я не сумасшедшая! Я просто кое-что знаю, а тебе настолько промыли мозги, что ты даже не видишь, что происходит на самом деле.

— Если ты так хорошо его защищаешь, почему тогда он попал под машину, будучи под твоим присмотром?

Наступает пауза. Даже мне становится немного не по себе. Это не ее вина.

— Как ты смеешь! — кричит мама.

— Глория, подожди, я не это имел в виду.

— Ты, наверное, хотел, чтобы он умер. Тогда мог бы отослать меня прочь. И наши семьи сделали бы вид, что ни меня, ни его не существует. Тогда мы не запятнали бы их блистательные достижения.

— О, прекрати это, — вздыхает он.

— Я единственная, кто его понимает, кто знает, каково это — быть не таким, как все.

— Хорошо, допустим, я сейчас поеду домой. Ты мне нужна. Я не знаю, как отвезти Скута утром в школу, приготовить ему ужин и... А как же Сэм? Ему нужно в школу.

— О, ты имеешь в виду то место, из которого он каждый день сбегает? Ты вообще его слушаешь? Хоть когда-нибудь? Или просто навязываешь ему свою волю?

— Будь благоразумна.

— Я могу обучать его на дому. Ты, наверное, считаешь, что я гожусь только для того, чтобы складывать одежду и еду, но я ходила в Брин Мор.

Папа вздыхает.

— Знаешь, что? Если хочешь жить здесь, с ним, прекрасно. Думаешь, что сможешь лучше с этим справиться, прекрасно. Мне надоело бороться с тобой и с ним. Меня тошнит от твоей паранойи. Я люблю тебя, но так больше продолжаться не может.

— Я тоже тебя люблю. Это не имеет никакого отношения к делу. И я надеюсь, ты увидишь то, чего не желаешь замечать.

— Да. Завтра тебе следует позвонить Скуту и объяснить, что ты не вернешься.

— Я с ним поговорю. И увижусь с ним в эти выходные. Мы все еще семья.

— Ага, — говорит папа.

Дверь со скрипом открывается и с грохотом закрывается. Я подбегаю к окну и вижу, как огни удаляются в темноту фермы. Когда от папиной машины остается лишь крошечное, как звездочка, пятнышко, я прокрадываюсь обратно к двери своей спальни. Через несколько минут начинает тарахтеть швейная машинка. Мама просто шьет, шьет и шьет. Я иду по коридору к комнате. Дверь приоткрыта, и я заглядываю внутрь. Комната выглядит не так, как раньше, стены и окна теперь завешаны сшитыми ею лоскутными одеялами. На одном из них приколоты несколько газетных вырезок. Я понимаю, что они о моем несчастном случае.

Мама замечает, что я заглядываю внутрь.

— Давно ты не спишь? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Ну, приезжал твой папа, и все уладилось. Он приедет сюда со Скутом на выходные. Думаю, он перейдет на нашу сторону.

Я открываю дверь и указываю на стену со статьями.

— Ох. Это просто кое-какое дело, над которым я работаю. Пытаюсь собрать доказательства о происшествии, связать причастных к нему людей. Но я не хочу, чтобы ты об этом беспокоился. Об этом позаботится мама.

— А окна?

— О, это для того, чтобы сюда не могли заглянуть, — как бы между делом отвечает она.