Возьми меня с собой

ГЛАВА 20

Мы провели в маминой комнате два дня. Она не разрешала мне уйти. Несколько недель она была в норме, потом получала сигнал, и нам приходилось прятаться. Потом мама просто шила и шила без остановки. Однажды я спросил, зачем ей это, и мама ответила, что сейчас это единственное, что она может делать, так ей не так страшно. Она говорит, что швейная машинка заглушает шум.

В спокойном состоянии она мне читает, заставляет заниматься математикой и историей, как в школе. Я часами играю на улице в лесу. Но когда мама вот такая, когда к дому приближаются люди, она просто дает мне книги и усаживает в углу на пол, чтобы в случае, если они видят сквозь ткань и бумагу, им не удалось меня заметить.

Раньше каждые выходные к нам приезжал папа со Скутом. Но родители стали чаще ссориться, и теперь он навещает нас только раз в месяц.

— Мама, я голоден.

— У тебя ведь еще есть еда? — спрашивает она, не поднимая глаз.

Я смотрю на стоящую рядом тарелку, усыпанную крошками.

— Тебе нужно правильно распределять свои силы!

— Мне скучно.

Она цокает языком и останавливает машинку.

— Мне жаль, что тебе скучно. Но иногда нам приходится делать то, чего мы не хотим, и это как раз один из таких случаев.

Иногда я не верю, что кто-то за мной охотится. Мы здесь уже год, а я никого не видел и ни о ком не слышал. Она не разрешает мне заводить друзей и ходить к соседям. Несколько раз, когда мама разрешала мне покидать ранчо, я был с ней, и мы ни с кем не разговаривали, а просто ходили в магазины, чтобы купить то, что нам нужно.

— Животные, м-м-мама. За ними нужно п-п-присматривать.

— С ними все будет в порядке. А теперь вот, почитай книгу, — говорит она, передавая мне «Зеленые яйца и ветчину». («Зеленые яйца и ветчина» — детская книга американского детского писателя и мультипликатора доктора Сьюза, впервые опубликованная 12 августа 1960 года — Прим.пер)

Когда-то это была моя любимая книга. Мама читала мне ее перед сном и щекотала мой нос, когда я должен был сказать: «Вот-Я-Сэм». Это была первая книга, которую я смог прочитать вслух от начала до конца, не заикаясь. Но теперь она просто пихает ее мне всякий раз, когда ей нужно, чтобы я помолчал.

Я перелистываю страницы и закатываю глаза. Я выучил эту книгу вдоль и поперек, и читать ее сейчас бессмысленно. Я начинаю злиться. Мне хочется кричать. Хочется пойти поиграть. Это несправедливо.

— Мне не н-нравится сидеть в этой комнате. Не нравится на полу. Мне это больше не нравится! — кричу я.

Мама подбегает ко мне и садится рядом.

— Ш-ш-ш! Ты должен вести себя тихо, — говорит она, вытирая мне слезы. —- Ээээй, как здорово то, что ты там сделал. Ты это только что придумал?

Я киваю.

— Это хорошее стихотворение!

— Когда приедет Скут? — спрашиваю я, и губы у меня дрожат от рыданий.

— Он... о, нет, — одними губами произносит мама, и вскочив на ноги, роется в своих тканях. — У тебя здесь есть тетрадь для упражнений?

Я протягиваю ей тетрадь. Мама отходит в конец комнаты, считая дни в календаре.

— Вот дерьмо. Он приедет сегодня.

Она бросает взгляд на часы.

— Они будут здесь через час. Сэм, мне нужна твоя помощь, нам надо все тут убрать и ввернуть в прежний вид, — говорит мама.

Я рад возвращению папы и Скута, рад сбежать из комнаты, поэтому начинаю убирать мамины одеяла и газетные вырезки. Ей не нравится, когда папа узнаёт о том, что мы прячемся. Он сердится и угрожает забрать меня обратно в Сакраменто. Но я знаю, что папа никогда этого не сделает. Ему не хочется, чтобы я все время был рядом.

Мы бегаем по дому, убираемся, пылесосим. Я надеваю сапоги и бегу ухаживать за лошадьми и козами. Они кругом нагадили, и у них закончилась еда. Когда я выхожу из конюшни, то вижу, как на своем пикапе подъезжает отец, на пассажирском сиденье сидит Скутер. Я стою с ведерком в руке и жду их. Папа останавливает машину, из нее выскакивает Скутер и бежит ко мне.

Приблизившись, он толкает меня в плечо.

— Фуу, ты воняешь.

— Эт-т-т-т-т-то ж-ж-ж-ж-ж-животные, — говорю я. Для папы мне хочется произнести все идеально, но от этого я всегда только больше заикаюсь.

Подходит папа. Сегодня на нем нет формы, только синие джинсы, ботинки и полосатая рубашка.

— Привет, сынок, — говорит он, гладя меня по голове. — Мама дома?

Я киваю.

— Похоже, она заставила тебя работать, это хорошо. Нельзя же весь день читать книги в одиночестве. Нам нужно продолжать работать над нашим делом, хорошо?

— Над каким делом? — спрашивает Скут.

Папа похлопывает его по спине.

— Сходи за мамой, ладно?

Он подозрительно смотрит на нас, но бежит к дому.

— Как там мама? Странно себя ведет?

Я качаю головой. Мне нужно защищать нас от шпионов.

— Я беспокоюсь о тебе.

Я смотрю на свои ноги с прилипшими к ним кусками навоза.

— Хорошо, я не буду тебя отсюда забирать. Но ты должен сказать мне, если она что-то скрывает.

Я не знаю, на чьей он стороне.

— Давай зайдем в дом. Тебе нужно принять ванну. Ты ел?

Я мотаю головой.

— Ну, тогда и поесть. Для сегодняшнего вечера тебе понадобится вся твоя энергия.

ВЕСПЕР

Он снова меня запер. В комнате не осталось никаких следов безумия прошлой недели, за исключением внушительной трещины в двери ванной. Я надеялась, что хотя бы пробила брешь в броне незнакомца, но каждый день для него как новый. Никогда не знаешь, кто войдет в эту дверь. Но только я собираюсь еще раз проанализировать свое неприятное положение, как меня начинает мучить голод. Пакета с подаренным мне вяленным мясом хватило разве что на то, чтобы продержаться всю ночь. Как всегда, мне ничего не известно. Не известно, когда меня теперь посетят или дадут поесть. Здесь не существует времени.

Я направляюсь в ванную. Накануне у меня закончилась вода, и, преисполнившись ложным оптимизмом, я дергаю за цепочку душа в надежде, что пойдет струйка. Неожиданно на меня обрушивается поток воды.

— Черт! — шиплю я и отскакиваю назад.

Но это хорошо. Он пополнил мои запасы воды!

Я смотрю на свое обнаженное тело и решаю закончить начатое, потянув за шнур до упора и встав под струю воды. Я открываю рот, питая драгоценной влагой себя и своего ребенка.

Мой ребенок. Наш ребенок.

Я отгоняю от себя эту мысль. Ответственность, которую на себя беру. Мне не хочется думать об этом ребенке как об инструменте для собственного выживания. Или о том, что я приведу его в ужасающий и нестабильный мир. Я не могу позволить себе мучиться из-за моральной неопределенности. Только сосредоточиться на том, что необходимо сделать, чтобы выжить.

Я закрываю глаза и нежусь в теплой воде, но тут слышу шаги. Незнакомец явно хочет, чтобы я его услышала. При желании он может быть чертовым ниндзя, так что, если уж его слышно, это потому, что он либо издевается, либо ему все равно, либо, как, возможно, в данном случае (я надеюсь), проявляет своего рода уважение к моему личному пространству.

Ополаскиваясь, я открываю дверь пальцами ног, чтобы выглянуть наружу.

Незнакомец во всей своей красе, с открытым лицом, в поношенной футболке и джинсах, ставит на стол поднос с едой. Меня подташнивает, я не знаю, как вести себя с ним после прошлой ночи. Теперь, когда я вижу его лицо, он такой непосредственный, и я как будто узнаю его заново.

Незнакомец, должно быть, знает, что я за ним наблюдаю, но не обращает на меня внимания. Наверное, для него это тоже странно. Затем он исчезает из моего поля зрения. Он не может уйти так скоро. Я выключаю душ и, схватив полотенце, устремляюсь к двери, как любопытный щенок. Мужчина уже ушел.

Я разочарованно вздыхаю. Мне нужно взять за практику прошлую ночь, прежде чем он опять воздвигнет свои стены. Но дверь снова открывается, и незнакомец возвращается, на этот раз с другим столиком.

Я стою, промокшая до нитки, завернутая в тонкое полотенце, и таращусь на дверь, в которую он вошел.

— Доброе... утро, — неловко произношу я, словно девушка, увидевшая парня, с которым накануне вечером впервые поцеловалась.

Он кивает. Я впервые вижу его при свете дня. Некоторые из его более заметных шрамов на проникающем сквозь стеклянную крышу солнце кажутся почти перламутровыми. Но солнце так же ярко освещает и другие его черты, и он даже красивее, чем я думала.

Незнакомец придвигает стол к стене и выходит. Я терпеливо жду, гадая, что у него на уме. На этот раз он возвращается с... проигрывателем. Проигрывателем для пластинок!

Я так не чувствовала себя лет с десяти, когда бабушка обрадовала меня поездкой в Диснейленд. Я отчаянно пытаюсь сохранить невозмутимый вид, но улыбка все равно проступает у меня на лице, и тогда я просто лыблюсь, как дура.

Мужчина ставит один альбом за проигрыватель, у стены. Это саундтрек к «Лихорадке субботнего вечера». Это небольшой проблеск того, кем он мог бы быть. Сомневаюсь, что сегодня утром у него было время это купить, так что, судя по всему, пластинка из его личной коллекции. Никогда бы не подумала.

Я подбегаю к проигрывателю, но мужчина нежно кладет руку мне на плечо и указывает на другой столик.

«Ешь».

Конечно. От восторга я на какое-то время забыла о боли. На тарелке лежат фрукты и бекон — редкое лакомство, яйца вкрутую, тосты, овсянка и сочный апельсиновый сок с мякотью. По здешним меркам это настоящий пир. Сначала я беру тост и жадно откусываю несколько кусочков.

— Спасибо, — с набитым ртом говорю я.

Незнакомец ничего не отвечает, но почти робко смотрит на меня краем глаза. Отправляя в рот овсянку, я отмечаю, какую радость он мне доставил. Возможно, прошлой ночью и впрямь что-то изменилось.

В отличие от уже заведенного порядка, мужчина не уходит, а включает проигрыватель и садится на свой стул. Набив желудок достаточным количеством еды, я решаю, что должна что-то сказать.

— Тебе нравятся Bee Gees? — произношу я.

Он пожимает плечами.

— Ты видел этот фильм? — спрашиваю я.

Мужчина кивает.

— Тебе понравилось? — не унимаюсь я.

Незнакомец пожимает плечами.

— Я смотрела это с... — я останавливаюсь, чтобы не упомянуть о Картере. — С друзьями. Это было весело. Вообще-то, одна моя подруга была просто одержима этим фильмом. Она влюблена в Джона Траволту. И смотрела этот фильм, по-моему, раз десять. Однажды вечером, когда мы занимались и решили как-то отвлечься, она научила меня одному танцу.

Мужчина слегка приподнимает брови, я не могу понять, притворяется он или ему и впрямь интересно.

— Было бы неплохо узнать твое имя, знаешь? — говорю я. — Настоящее.

Он ерзает на стуле и не отвечает на мою просьбу.

Доев последний кусочек и снова упав на кровать, я понимаю, что наелась как поросенок.

— Ох, кажется, я сейчас лопну, — говорю я.

Наслаждение от еды длится всего несколько секунд, после чего возвращается мой новый друг — утренняя тошнота.

— О, нет, — жалуюсь я и, прикрыв рот рукой, бегу в ванную.

Я наклоняюсь над сливным отверстием, и из меня вылетает практически вся съеденная вкуснятина.

Прополоскав рот, я выхожу из ванной и чувствую, что меня шатает. Я не смотрю на незнакомца. Не знаю, как вести себя с ним в вопросах, касающихся его ребенка, поэтому мне проще притвориться, что ничего не произошло. Я подхожу к проигрывателю и достаю из футляра пластинку. Приглушенный звук вызывает во мне детскую радость, и я жду начала песни.

Я чувствую за спиной незнакомца. Я все еще в полотенце и знаю, чего он хочет. Он кладет руку мне на плечо. Почти нежно. Я поворачиваюсь к нему, готовая сбросить полотенце и позволить ему делать со мной то, что должна позволить, дабы сохранить принесенный мне подарок, но когда я смотрю в его бирюзовые глаза, он переводит взгляд на кровать. Там сумка.

— Это для меня? — спрашиваю я.

Он кивает.

Я роюсь в ней и достаю несколько красивых платьев. Одни длинные, другие короткие, все струящиеся и в цветочек. Я уже давно ношу одну и ту же ночнушку. Это казалось наименьшей из моих забот, но эти красивые платья, только мои, напоминают мне о тех мелочах, которых мне так недостает.

— Они прекрасны, — говорю я. — Я их примерю.

Мужчина отступает назад, прислоняется к стене и, скрестив на груди руки, наблюдает, как я надеваю длинное легкое белое платье с бледно-розовыми и голубыми цветами. Я разворачиваюсь, и подол развевается.

— Как тебе? — спрашиваю я.

Он одобрительно хмурится.

Я раскладываю платья на кровати, и начинается песня «How Deep is Your Love». Я напеваю ее, расправляя красивые ткани во всем их великолепии. На мгновение я позволяю себе почувствовать себя хорошо. Подумать только, что одна ночь и беременность могли изменить этого ужасного человека с прекрасным лицом. И в этот момент минутного спокойствия он подходит ко мне сзади.

— Ш-ш-ш... — шепчет мне на ухо незнакомец, обнимая меня за талию.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, и расслабленность сменяется дрожью ужаса.

Он не отвечает, но закрывает мне глаза темной тканью и завязывает ее узлом у меня на затылке.