Возьми меня с собой

ГЛАВА 31

ВЕСПЕР

Меня зовут Веспер Риверс.

Раньше мне было очень легко произносить эти слова незнакомым людям. Я никогда не задумывалась о том, что они значат. Все эти мелкие детали, образы и тени, скрывающиеся за этим именем. Может, потому, что я была всего лишь двухмерным наброском человека. Толстыми линиями, обрисовывающими мою личность. Плоским изображением.

Но теперь на нем появились заломы и множество маленьких, почти невидимых борозд, которые, объединяясь, создают глубину и пространство. Делают картину настолько сложной, что в зависимости от угла, под которым я на себя смотрю, каждый раз мне видится кого-то другой.

Но произнести эти слова сейчас, сказать незнакомому человеку, кто я такая, — это перебор. Слишком серьезное признание. Смотритель парка подумает, что знает меня по информации из новостей или по обстоятельствам моего исчезновения. Но это взгляд только с одной стороны. Если бы он увидел всё с моей, то был бы шокирован.

И вот я, грязная, дрожащая, завернутая во флисовое одеяло, под которым лишь натянутый Сэмом пакет, прихлебываю обычный теплый чай и жду второго после Сэма человека, знающего то же, что известно мне. Человека, которому мне не придется лгать.

На стене напротив висит голова оленя. А еще фотография мужчины с его женой и дочками. Впервые я с ним встретилась, когда он бежал по рабочей дороге к месту, где меня оставил Сэм. Этот мир кажется искусственным. Побеленные стены моего крошечного дома, озеро, бескрайний лес — вот что было реальностью.

Я чувствую на себе чужие взгляды. Местная полиция наблюдает за мной сквозь дверные жалюзи, создающие у меня ложное ощущение уединения.

Я выпила восемь с половиной чашек чая. По одной за каждые полчаса моего ожидания шерифа Риджфилда. Это единственное, что я отвечала на все вопросы полиции. Я не называла своего имени. Не говорила, что произошло. Только его имя.

Я смотрю на недопитую кружку с чаем, и тут дверь резко открывается. Мы встречаемся взглядами, и я вижу скрытую панику. Он изо всех сил старается, чтобы я этого не заметила. По землистому цвету и осунувшемуся выражению его лица ясно, что шериф надеялся больше никогда меня не увидеть.

Он закрывает за собой дверь. Я смотрю на полуопущенные жалюзи, и он, проследив за моим взглядом, опускает шторку, чтобы защититься от любопытных глаз. Я крепко сжимаю свою кружку, а шериф неуверенно садится за стол напротив меня. Это проще. С этим я справлюсь, в отличие от всей этой суеты полиции и прессы, только я, мужчина и комната.

— Я приехал сюда, как только мне позвонили. Тебя высадили далеко от дома.

Он имеет в виду одноэтажку в солнечном пригороде, из которой меня похитили. Место, где мой парень сделал мне предложение. Но это больше не мой дом.

Я киваю.

Шериф умен. Он ничего не говорит. Он не знает того, что знаю я. Но точно знает, что его жизнь в моих руках. Теперь я понимаю всю серьезность тайны Сэма. Это не просто унижение и позор семьи. В одно мгновение были запятнаны накопленные многими поколениями репутация и богатство. Будущее этого человека разом испарилось.

Твой брат.

Он меня забрал.

И все частички меня.

Заменил своими.

Чтобы они вросли в мою плоть.

И я не могла от них избавиться.

А потом он меня бросил.

Я не девушка с фотографии в вашем досье.

Она не вернулась.

Она навсегда исчезла.

— Мы здесь одни? — спрашиваю я.

Шериф оглядывается, а затем наклоняется ко мне.

— Пока да.

— Сэм мне все рассказал, — говорю я.

Это не угроза, не клятва верности сидящему предо мной представителю закона. Это просто информация.

Шериф Риджфилд мгновенно покрывается липким потом. Его кожа из бледно-желтой становится бледно-серой. Он резко сглатывает.

— Но я ничего не знаю, — добавляю я.

Его грудь опускается от резкого выдоха.

Я наклоняюсь вперед и заглядываю ему в глаза. Они совсем не похожи на глаза Сэма. Они красновато-карие. Чтобы они засияли, им нужен свет. А глаза Сэма, словно светятся в темноте.

— Я не знаю, как его зовут. Не знаю, куда он меня отвез. Он со мной не говорил. Все это время я была с завязанными глазами. А прежде, чем меня высадить, он завязал мне глаза и несколько часов возил по городу. Мне жаль, что я больше ничем не могу помочь.

Не знаю, почему я это делаю. Почему защищаю человека, который сделал со мной то, что сделал. Это уж точно не ради Эндрю-Скутера-как его там звать. Теперь я свободна, вне воздействия Сэма. Он практически разрешил мне рассказать свою историю. Но если я расскажу все, что знаю, Сэма посадят за решетку, и это будет конец. Я не готова раскрывать наши секреты. И не хочу демонстрировать себя всему миру в таком свете. Пусть люди видят меня такой, какой показывают в новостях. Я не порвала с Сэмом, даже если он думает, что порвал со мной.

Шериф Риджфилд несколько мгновений сидит неподвижно, взвешивая все то дерьмо, которое свалилось ему на тарелку.

— Если ты ничего не знаешь, тогда почему просила позвать меня?

Его вопрос звучит гипотетически. Как будто так он сообщает мне, что об этом спросит кто-то другой.

— Не знаю, — пожимаю плечами я. — Я ничего не знаю.

Шериф Риджфилд откидывается на спинку стула и тяжело вздыхает, борясь с невидимым монстром.

— Зачем ты это делаешь? — скептически спрашивает он.

Я провожу пальцем по краю стола. По краям он запачкан грязью, как человек, поживший в дикой природе. Они не знают, как Сэм мыл меня, кормил, трахал, как обнимал. Не знают о красивых платьях и о том, как они развевались, когда я танцевала под те пластинки, которые приносил мне Сэм, о том, как эти некогда ухоженные руки переворачивали страницы подаренных им книг.

— Этого не понять даже тебе, — бормочу я.

Он наклоняется ко мне с выражением проступающей на лице боли.

— Я понятия не имел, Веспер. Пожалуйста, пойми это. Никогда не думал, что он на такое способен.

Я киваю.

— Я могу найти способы позаботиться о тебе... чтобы компенсировать твои... страдания.

— Я этого не хочу. Тебе придется просто мне поверить.

— Почему ты его защищаешь? — спрашивает он. — Как я могу быть уверен, что завтра ты не проснешься и не решишь все рассказать? Если я буду это скрывать, то еще глубже увязну в этой куче дерьма, понимаешь? На это уйдут все мои деньги. Ты действительно этого хочешь?

— Это не ради него, — заверяю я шерифа.

— И не ради тебя, — добавляю я, глядя на свое тусклое отражение в поцарапанной хромированной раме у него за спиной. — Если хочешь всем рассказать, давай. Мне тебя не остановить.

Он морщит лоб.

— Я отвезу тебя в больницу, а затем там с тобой побеседую. Я сам тебя туда доставлю. Тут у нас небольшая неразбериха. Местная полиция хочет приписать эту находку себе, поскольку тебя обнаружили на их территории. Гребаные копы Кистоуна. Итак, мне придется выйти и немного здесь поколдовать.

Я киваю, потягивая холодный горький чай, чтобы отвлечься.

— Веспер. У меня семья. Маленькие сын и дочка. Пожалуйста.

Я не виню его за то, что он считает, будто это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— А моя семья знает? — спрашиваю я.

Мое возвращение казалось таким абстрактным, а эта комната — местом неопределенности. Я даже не вспомнила о своей семье, пока он не упомянул о моей транспортировке.

Шериф опускает глаза.

— Из полицейского участка звонили твоим родителям, но никто не ответил. Мы дозвонились до твоего жениха, и он сказал, что твоя мать с отчимом за пределами страны, и он попытается с ними связаться. Он встретит тебя и отвезет домой.

Близится воссоединение с Картером, а я ничего не чувствую.

Я помню, как однажды смотрела новости об одной пропавшей девочке. Ее родители каждый вечер оставляли включенным свет на крыльце в надежде, что их дочь вернется. Они десятилетиями не покидали дом, опасаясь, что она придет, а их не будет рядом. Конечно, девочка так и не вернулась.

Моя мать черти-где. В этом смысле ничего не изменилось. И в этом есть что-то странно успокаивающее.

После осмотра в клинике я вижу Картера и плачу. До этого момента я и не думала, что еще на это способна. Вернувшись в этот мир, я так и не проронила ни слезинки. Даже во время допроса, когда рассказывала о том, что со мной сделал неизвестный мужчина. Он завязал мне глаза. Он всегда носил маску, поэтому даже в те редкие моменты, когда мне было его видно, каких-то деталей я разобрать не могла. Он никогда не разговаривал. Единственное, что я знаю, — это цвет его глаз. Я сказала полиции, что они карие.

Я заметила, как по виску шерифа Риджфилда стекают капельки пота, что никак не вязалось с его хладнокровной манерой общения. По дороге в машине мы почти не разговаривали. Но между собой решили, что я так настойчиво требовала именно его, потому что увидела его имя в газетах, которые использовала в подвале в качестве туалета.

В машине царило напряжение. Раньше это заставляло меня нервничать и болтать от желания заполнить все занозистые расколы тишины, чтобы все казалось ладным и гладким. Теперь по сравнению с пережитым мною ужасом, напряжение тишины кажется совсем незначительным.

Я не позволила врачу провести гинекологический осмотр. Она настаивала, даже пригласила шерифа, чтобы он попытался меня уговорить. Он попытался, хотя, вне всяких сомнений, для него это было хорошей новостью, но я стала агрессивной. Мне вовсе не хотелось, чтобы кто-то вторгался в мою личную жизнь. Они решили, что это из-за травмы. Я и хочу, чтобы они так думали. Но это потому, что внутри меня таится секрет, связывающий нас с Сэмом.

— Весп, — нежно шепчет Картер, кинувшись ко мне.

Его глаза блестят от эмоций, и в этот момент меня прорывает. Потеряв бабушку, я была опустошена. Плакала несколько дней. Но через некоторое время острота боли притупляется, и вы стараетесь не думать об этом человеке. Это помогает боли отступить. В конце концов, вы перестаете об этом думать, потому что понимаете, что это лучший способ прекратить боль. А потом, в один прекрасный день, вы можете вспомнить об этом человеке, можете о нем говорить, и это уже не ранит вас в самое сердце и не перекрывает вам кислород. Вы думаете, что теперь в безопасности. Помню, я так и решила. С ее смерти прошло около двух лет. Я стала жить дальше. И вот, как-то убираясь в своей комнате, обнаружила в одном из ящиков фотографию. Снимок получился неудачный — угол наклона, бабушка тянется за чем-то, что находится вне кадра, в кадр попадает моя нога. Видимо, я сидела и с чем-то играла. Ничего не значащая фотография. На ней ничего особенного. Никто не позирует. Бабушка даже не улыбается. Возможно, именно поэтому снимок и оказался в ящике. И все же, когда я его увидела, когда на меня обрушился поток воспоминаний и объяла душераздирающая пустота, я обнаружила, что заливаюсь слезами.

То же самое произошло и с Картером. Я задвинула его на задворки своих мыслей. Забыла о нем и об ожидаемом будущем. И теперь, когда я его вижу, горе вырывается из-под контроля и овладевает мной. Эта жизнь, в которую меня так безжалостно вернул Сэм, была для меня мертва. Я давно оплакала Картера, этот мир, и теперь почему-то должна поверить, что все это реально. Ничто из этого не реально, раз это можно было так легко у меня отнять. Увидеть Картера — все равно что найти ту фотографию. Это не вернет мне его. Вернет только боль.

Он меня обнимает, но я не готова к его прикосновениям. Его руки длинные и гибкие, а не крепкие и властные. От него пахнет одеколоном и стерильностью его больницы, а не мужчиной, лесом и шампунем, аромат которого надолго остается на влажных волосах. Картер теперь чужой, но я знаю, что испытывать такие чувства неправильно, поэтому обнимаю его в ответ.

После того, как я выдерживаю очередной раунд допросов, Риджфилд выводит нас через черный ход. Я ничего не видела, но ясно, что снаружи начинает собираться пресса. Шериф понимающе кивает и ненавязчиво напоминает, что со мной свяжутся, чтобы сообщить об успехах и, если возникнут дополнительные вопросы. Я благодарю его, и Картер усаживает меня на пассажирское сиденье своей машины, как будто я хрупкая, как стеклянное украшение.