Запрет на любовь

Глава 17

Я уже сто раз пожалел, что заставил Олю рассказывать мне все это, потому что она начала вспоминать и от этого плакать сильнее. Я прямо вижу, что она снова окунается в то, что хотела бы забыть. А я бы не хотел это слушать. Никогда, мать вашу, никогда.

– В этот момент Роберт почему-то выматерился и ушел. Их осталось двое. Риччи и тот второй, Щегол. Они сказали, чтобы я не боялась и была “зайчиком”, а они будут охотниками. Ну и они начали меня гонять, кидать из рук в руки, таскать за волосы, и потом…

– Все, хватит! – прерываю ее, не могу больше это слушать, а Оля даже не реагирует, спокойно продолжает рассказывать:

– Риччи много курил и пил. Они тушили об меня сигареты, когда догоняли. Они были очень сильными. Я ничего не могла сделать. Ничего – и мне так стыдно! Я такая грязная, что мне самой от себя противно!

– Хватит, сказал! Я убью их.

Сцепляю кулаки. Она не врет. Ну так врать невозможно!

– Они меня на стол п… положили. Это было очень больно, а когда я начала терять сознание, то коньяком поливали, вливали в рот алкоголь, чтобы я не отключалась. Когда я с… сопротивлялась, они меня били. У м… меня было сломано два ребра, и после того я уже делала все, что они захотят. А потом… потом наутро они одели меня в новую одежду, Риччи насыпал конфет мне в карманы, сказал, что щедро заплатит моей воспитательнице и тете за это. Так я стала угодной бабочкой. Клянусь, я была угодной бабочкой и делала все, что они захотят! Все. А потом… спустя полгода они это повторили. И я снова была их зайчиком, только уже в доме Риччи. Снова. Они это делали со Щеглом снова. И я тоже делала все, что они скажут. Все.

Подхожу и поднимаю ее, встряхиваю с силой, потому что Оля как будто все еще там. Перепуганная, дрожащая, и она заикалась, когда рассказывала об этом.

Ловлю ее мордашку, перепуганные, окутанные пеленой боли глаза.

– Оля! Посмотри на меня! На меня, девочка, ты тут! Ты здесь со мной, Оля!

– Я очень грязная! Я так виновата, Владимир. Я должна была, но я не смогла противостоять. Я думала, что сильная, но они были сильнее. И мне так жаль, мне так…

– Ты ни в чем не виновата! Слышишь?! Ни в чем, ты была просто ребенком! Ничего ты не могла сделать, ничего, пойми!

От понимания того, что после всего этого дерьма девочка еще и себя винит в случившемся, становится хреново. Сам не знаю, как впечатываю ее в себя, крепко обнимаю. Олю всю колотит, она плачет, обнимая меня в ответ тонкими руками. Чувствую, как сильнее прижимается ко мне, а у меня внутри что-то скребет. Как она выжила… как?

– Мне было так страшно! Я вообще не знала, что делать. Я не хотела, но я подчинялась. И они все делали. Все творили это со мной. Я чувствовала себя просто игрушкой, просто игрушкой для них!

– Знаю. Я знаю. Ну все! Успокойся, понял я все.

Так и стоим вместе, как приклеенные, Оля всхлипывает, а я уже едва сдерживаюсь от того, чтобы найти всех этих уродов и расстрелять их в упор. Ни Риччи, ни Алябьева я не знаю, но Оля их помнит, а значит, это только вопрос времени.

– Оля, твоя воспитательница, которая тебя продала. Лидия Ивановна – где она?

– Умерла. Спустя пару лет наш детский дом расформировали, я еще три года жила в другом. Ходили слухи, что Лидию Ивановну убили по заказу какого-то богатого олигарха, который женился на одной из наших бывших воспитанниц, но это не точно. Думаю, это просто красивая сказка, которую выдумали сами девочки, мечтающие, чтобы их тоже забрали в хорошую семью. Потом я хотела поступить учиться, я хотела немного подсобирать денег и встретила Джину. Это была простая работа, я подписала контракт, и все. Они навешали мне долгов. Так я оказалась здесь. Как товар, как шлюха. Анфиса сказала, что мне надо отработать здесь год. Тогда отпустит.

– Я понял. Все, не трясись. Держи.

Наливаю ей воду, Оля пьет ее маленькими глотками и выглядит просто адски потерянной, забитой, бледной. Она уже без той маски колючки и недотроги. Предо мной девушка, которая слишком рано столкнулась с грязью, вот только для меня Оля не грязная. Какая угодно, но точно не грязная.

– Вы резко замолчали, впрочем, я не ждала другой реакции. Владимир, теперь вы, наверное, окончательно убедились в том, что я шлюха?

– Да не шлюха ты. Я просто понял теперь, почему ты боишься мужиков, почему тебя так трясет от прикосновений. Мне жаль, малышка. Я не знаю, что тебе еще сказать.

– А мне не нужна ваша жалость, но знаете, спасибо, что выслушали. Я никогда об этом так детально никому не рассказывала. И что теперь – после этой правды вы уйдете, Владимир? – спрашивает осторожно, хлопает мокрыми ресницами. Боже, как бы я хотел просто взять и забрать Олю сейчас. Увезти куда-то подальше. От всего этого, от них всех.

– Почему я должен уходить?

– Вы знаете мою историю. Вы знаете, что я из детского дома и из неблагополучной семьи.

Оля сейчас вся серьезность, но мне почему-то смеяться хочется. Какая же она еще наивная. До скрипа же просто.

– Ну так я тоже из неблагополучной. И что? Тоже мне, проблему нашла. Мой отец так бухал, что лучше бы я тоже в детском доме рос, чем под его опекой. Это жизнь. Ничего нового. Почти у всех сейчас так, чтоб ты знала. И вообще неважно, кто твои родители. За собой смотри. Остальное ерунда все.

И вот вроде Оля тоже усмехнулась, но вижу, грызет ее все равно что-то. Напряжена, и видно, что переживает.

– Ну что еще? Выкладывай.

– Пользованная я. Меня дважды на такие свидания возили. И вообще, вам это все надо. Владимир, я не девственница. Вы это знаете, – говорит со слезами на глазах и шмыгает носом, а я к себе Ольку привлекаю, всматриваясь в искрящиеся нефритовые глаза. Это будет сложно. Ее давно уже сломали, и тот образ колючки, который она носит, похоже, затрещал по швам.

Оля внутри очень нежная, ранимая и хорошая. Как я сразу не понял, ну невозможно же так играть. И все эти ужимки, ее бесконечные страхи, протесты – это все ее хренов опыт, и я уже жалею, что та сука воспитательница померла. Сам бы ее в асфальт закатал за такое. Додуматься просто!

Она пользовалась своим положением, чтобы продавать сирот каким-то педофилам. Это просто охуеть, что они там вытворяли. С детьми, Ольке же было четырнадцать. Всего, блядь, четырнадцать.

– Оля, я скажу одну вещь, а ты внимательно послушай: ты здесь все еще девственница. – Прикладываю два пальца к ее виску. – Пойми, над тобой поиздевались насильно, но в голове ты так и осталась невинной, да и неважно это. Херня это, понимаешь? Можно любому встречному мужику себя отдать, и он не оценит. Да, это было бы приятным бонусом, но для меня это не самое главное. Плохо то, малышка, что у тебя был отвратный первый раз, и теперь ты меня боишься.

– Я не…

– Боишься, я знаю, но я не буду делать с тобой того, чего ты сама не захочешь. Не из-под метлы Анфисы, а сама. Поняла?

– Да. Вы очень хороший, Владимир. Сначала вы таким мне не показались.

– Ты тоже мне сначала показалась другой.

– Какой?

– Колючей, как кактус.

– Как ваша борода? – усмехается. Такая хорошенькая. За что ей все это, я не знаю.

– А ты думаешь, моя борода колючая?

– Я не знаю. Выглядит так.

– Ну, проверь сама.

Казалось бы, простое предложение, а ее глаза округляются, и тут боится. Это, конечно, пиздец, что они в ней сделали. Я, кажется, только теперь начинаю замечать. Оля осторожная настолько, что боится лишний раз прикоснуться ко мне. По доброй воле.

– Ну ты чего, девочка, бороды моей боишься?

– Угу… Меня пугают. Бородатые.

Это вот вообще не радует, но с этим точно надо что-то делать.

– Дай свою руку. Не бойся.

Беру ее ладонь, подношу к своему лицу.

– Надо смотреть своим страхам в лицо, а не убегать от них.

Кивает и осторожно касается моей щеки, проводит по подбородку пальцами, по шее. Внимательная, аж губы распахнула и смотрит. Смотрит на меня так, что в груди что-то щемит.

– Ну что, колючая борода?

–Чуть-чуть.

– Страшно?

– Неа, – усмехается и прижимается ко мне. Сама, клянусь, я ее не трогал. Не знаю, почему так сделала, но я обнимаю Ольку в ответ. Это странная ночь и не менее странный разговор, но он был нам нужен. Чувствую, как ее пошатывает. Устала. Моя девочка устала от этого всего.

– Тебе надо отдохнуть.

– Хорошо.

Веду ее к постели, ложимся вместе. Мы долго лежим, смотря друг на друга. Оля моргает своими нефритовыми глазами, касается моей шеи и лица, а я ладони наши сплетаю, понимая, что мне реально похер, кто там был у нее до меня, но мне не похер, что Олю тут силой держат.