Чужачка в замке Хранителя Севера

Глава 12. Пир

К ужину меня тоже пригласили. А Хранитель, к моему полнейшему изумлению, прислал в мои покои одно из вечерних платьев.

— Его Светлость велел передать, что негоже леди сидеть за столом в дорожном платье, — весело сообщила Лисса, раскладывая передо мной наряд.

Это был тёмный, глубокого синего цвета бархат, расшитый серебряными нитями по вороту и рукавам. Платье было невероятно красивым, но когда я надела его, оно показалось мне тяжёлым. Ткань пахла лавандой и чем-то неуловимо старинным, печальным.

За ужином я старалась быть незаметной, выискивая глазами Джереми, которого не видела почти месяц. Сразу после нашего памятного разговора на стене замка он уехал по поручению дяди. На пиру без его весёлых глаз было тоскливо. Огромный зал казался враждебным, полным хищников.

Длинный стол ломился от яств: кабаньи головы с яблоками в пасти, горы дичи, форель в винном соусе. Пламя свечей и факелов металось от сквозняков, отбрасывая на каменные стены пляшущие тени. Гости громко разговаривали, стучали кубками, смеялись, и этот гул давил на виски.

Та самая леди, леди Элинор, сидела по правую руку от Дугласа. В свете огней она казалась существом из другого мира — сияющая, безупречная, в платье цвета утренней зари. Она блистала остроумием, то и дело наклоняясь к Хранителю, касаясь его плеча веером, и каждый её жест был пропитан правом собственности.

Я сидела в дальнем конце стола, среди мелких вассалов, и бездумно ковыряла вилкой остывающее жаркое. Кусок не лез в горло. Я чувствовала себя самозванкой, воровкой, проникшей на чужое торжество.

Внезапно звонкий, как перелив колокольчика, смех леди Элинор оборвался. Она отставила кубок и, чуть прищурившись, посмотрела прямо на меня через весь длинный стол. Взгляд её холодных голубых глаз был цепким, изучающим и неприятным, словно она разглядывала грязное пятно на белоснежной скатерти.

— Дуглас, — её голос, неожиданно звонкий в наступившей паузе, прорезал гул голосов. Разговоры за столом начали стихать, один за другим, пока в зале не повисла напряжённая тишина. — Ты не представишь нам эту... молчаливую особу? Я слышала, в твоём суровом замке появились новые порядки, и теперь слугам дозволено сидеть за господским столом?

Кровь мгновенно отхлынула от моего лица. Я почувствовала, как десятки глаз — любопытных, насмешливых, пьяных — устремились на меня.

— Это леди Катарина, — ровно, но с едва заметной хрипотцой произнёс Дуглас. Я видела, как напряглись мышцы на его челюсти. — Она моя гостья.

— Гостья? — Элинор картинно изогнула идеальную бровь, и её губы тронула снисходительная, ядовитая улыбка. — Как странно. А мои служанки шептались, что видели эту «леди» по локоть в тесте на кухне. А конюх болтал, что она целыми днями вычищает навоз у лошадей и возится в грязи в саду.

По залу прокатились сдавленные смешки. Кто-то прыснул в кулак.

— Весьма... специфические развлечения для благородной девицы, вы не находите? — Элинор повернулась к залу, приглашая всех разделить её веселье. — Или, быть может, я ошиблась, и Блэкхолд теперь принимает бродяжек, давая им приют за работу?

Я сжала вилку так, что побелели костяшки пальцев. Обида жгла глаза, подступая к горлу горячим комом. Мне хотелось провалиться сквозь каменный пол, исчезнуть, раствориться в тенях. Но где-то в глубине души, под толстым слоем страха, шевельнулась гордость. Та самая, что не позволяла мне сдаться все эти недели.

Я медленно подняла голову и посмотрела прямо в её сияющие злобой глаза.

— Труд не позорит человека, миледи, — мой голос предательски дрогнул, но я заставила себя выпрямить спину, вспомнив уроки матери. — Безделье гораздо более тяжкий грех, чем работа. И я предпочитаю быть полезной, чем быть просто украшением стола.

Глаза Элинор сузились, превратившись в две ледяные щели. Ей явно не понравился отпор от “серой мыши”. Улыбка сползла с её лица, обнажив хищный оскал. Она медленно, демонстративно скользнула взглядом по моему наряду — от подола до высокого ворота.

И выражение её лица изменилось. Теперь в нём читалось не просто пренебрежение, а искреннее изумление, смешанное с яростью.

— Как любопытно, — протянула она тягучим, зловещим тоном. — Вы смеете рассуждать о достоинстве... Вы? — Она сделала паузу, давая всем рассмотреть меня. — На вас бархат цвета ночного неба. Я прекрасно помню это платье. Леди Элайна надевала его на наш последний осенний бал, ровно за год до своей кончины.

Тишина в зале стала мёртвой. Гробовой. Даже звон посуды стих, и стало слышно, как трещат поленья в огромном камине.

Воздух выбило из моих лёгких. Я замерла, чувствуя, как ледяной холод сковывает внутренности.

Платье Элайны. Его покойной жены. Ямёртвой

Я в ужасе посмотрела на свои руки, лежащие на тёмно-синей ткани. Бархат вдруг показался мне липким, словно паутина.

— Какая неслыханная дерзость, — продолжила Элинор, и теперь её голос хлестал, как кнут. Каждое слово падало в тишину тяжёлым камнем. — Напялить наряды покойной хозяйки этого дома, едва переступив порог. Вы не просто чистите конюшни, милочка, вы, похоже, ещё и не брезгуете мародёрством? Или полагаете, что если надели шкуру львицы, то сами стали ею? Вы выглядите в этом наряде жалко. Как девочка, укравшая мамины бусы.

Моё лицо пылало. Стыд был таким острым, что казалось, с меня живьём сдирают кожу. Я не знала... Клянусь, я не знала! Дуглас просто дал мне его, я не думала...

Я инстинктивно, ища защиты, посмотрела на Хранителя. Я ожидала увидеть в его глазах гнев за осквернение памяти жены. Ожидала, что он сейчас прикажет мне убираться.

Но Дуглас смотрел не на меня.

Он сидел неподвижно, как изваяние, вцепившись рукой в ножку кубка так, что, казалось, металл сейчас сомнётся. Его взгляд, тяжёлый, тёмный, полный мрачного огня, был устремлён на Элинор.

— Довольно, — его голос прозвучал тихо, но в нём лязгнула такая сталь, от которой даже захмелевшие рыцари втянули головы в плечи.

— Но Дуглас, — попыталась возразить красавица, нервно теребя веер, — это же оскорбление памяти... Неужели ты позволишь этой...

— Я сказал: довольно! — Он с грохотом опустил кубок на стол. Вино выплеснулось на дубовую поверхность тёмной, похожей на кровь лужей.

Дуглас медленно поднялся. Он возвышался над столом чёрной скалой, и в зале стало страшно дышать.

— Леди Катарина носит то, что я ей предложил, — отчеканил он, обводя притихших гостей тяжёлым взглядом. — В этом доме я решаю, кому и что дозволено. И я не потерплю оскорблений в адрес моих гостей. Ни от кого. Даже от вас, леди Элинор.

Элинор вспыхнула, её красивые щёки покрылись пунцовыми пятнами от унижения. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но, встретившись взглядом с Хранителем Севера, осеклась. Поджала губы и демонстративно отвернулась к соседу слева, яростно обмахиваясь веером.

Дуглас же повернул голову ко мне. На одно мгновение наши взгляды встретились. В его тёмных глазах я искала поддержку, но увидела лишь бездонную усталость и какую-то затаённую, глубокую боль. Он защитил меня, да. Но он же и одел меня в этот наряд, сделав мишенью.

Мне этого было мало. Защита не могла смыть унижения. Сотни взглядов всё ещё сверлили меня, оценивали, сравнивали с покойной Элайной, и я знала, что сравнение не в мою пользу.

Слёзы закипали в глазах, грозя пролиться дождём. Я не могла позволить им увидеть мою слабость. Я резко встала из-за стола, едва не опрокинув скамью. Ноги дрожали.

— Прошу меня извинить, милорд, — бросила я в звенящую тишину, стараясь, чтобы голос не сорвался на плач. — У меня разболелась голова.

Не дожидаясь разрешения, я развернулась и почти побежала к выходу. Шуршание прокля́того бархата казалось мне оглушительным шёпотом мертвецов: «Чужая... Чужая...».

Спину жгло от взглядов, и мне казалось, что смех Элинор, которого я уже не слышала, преследует меня по пятам, пока тяжёлые двери зала не захлопнулись за моей спиной, отсекая меня от света, тепла и жестокости этого праздника.