Чужачка в замке Хранителя Севера

Глава 15. Ноша хозяйки замка

Первые дни с тяжёлой связкой ключей на поясе я ходила как с чужим ребёнком на руках — боялась уронить, потерять, не справиться. Железо оттягивало пояс, напоминая о возложенной ответственности каждым шагом. Но страх, как ни странно, оказался лучшим наставником.

Я просыпалась затемно, когда кухня ещё дымилась первыми очагами, и, кутаясь в шаль, шагала в ледяной подвал. Камень там дышал влажным холодом, известь под пальцами шершавила кожу, а лампа коптила, оставляя на стекле чёрные слёзы. Там при свете дрожащей свечи, я считала мешки с мукой, проверяла бочки с солониной и пересчитывала редкие, как золото, горсти пряностей, привезённых с юга. Торопливо записывала: мука — пятьдесят два мешка, соль — три бочки, лавровый лист — две горсти, мускат — неполная банка; и каждый знак пера в счётной книге казался маленькой победой.

Я училась слушать дом. Я узнала, как гулко отзывается пустеющая кадка, требуя пополнения; как стонет старый дубовый пол в западном коридоре, предупреждая о дыре у лестницы; как довольным металлическим мурлыканьем гремят чистые котлы, когда кухарка миссис Грин ставит их в ряд.

Мне пришлось научиться твёрдости. Я спорила с упрямой экономкой миссис Фэйрфакс, которая считала, что пыль — это естественная часть замка, и заставила слуг вычистить гобелены в Восточном крыле, которые не видели щётки лет десять.

Моя гувернантка когда-то утверждала, что арифметика нужна только торговцам. Оказалось, что и хозяйкам замков тоже. Склонившись над столом при свете огарка, я свела гроссбух заново, безжалостно вычеркнула лишнее и даже нашла ошибку в расчётах управляющего за прошлый месяц. Я расписала порции гарнизону и гостям так, чтобы никто не заметил, как мы экономим сахар и воск, но при этом казна перестала течь, как дырявое ведро.

С людьми было сложнее, чем с цифрами, но я справлялась. Прачке Бриджит велела менять солому в матрасах чаще, чем было заведено; за это уступила ей кусок лучшего мыла — справедливая сделка, от которой у обеих на душе стало легче. Старый кладовщик Пирс ворчал, бормотал, что «при прежних порядках не было такого безобразия», но сдавался, когда я, не повышая голоса, перекладывала мешки на его глазах и тут же находила внизу подгнивший. Слуги, поначалу смотревшие волком, стали здороваться первыми, а иногда, о чудо, даже спрашивать моего мнения.

Прошла неделя с тех пор, как Дуглас назначил меня экономкой, и я, к своему огромному удивлению, обнаружила, что эта роль мне по душе. Усталость валила меня с ног к вечеру, не оставляя сил на пустые мечтания и разъедающую тоску по Джереми. Он снова был отослан куда-то по делам Дугласа, и замок без его смеха казался ещё более суровым.

— Миледи, — старый дворецкий почтительно поклонился, когда я проходила через главный зал с толстой счётной книгой в руках. — Благодаря вам мы сэкономили три бочонка масла. Хозяин будет доволен.

«Хозяин», — горько усмехнулась я про себя. Дуглас не замечал моих трудов. Его не интересовали ни чистые гобелены, ни сэкономленное масло. Все его время занимало патрулирование границ и, конечно же, развлечение леди Элинор.

Именно с ней я и столкнулась в дверях Малой гостиной. Элинор преградила мне путь, шурша дорогим шёлком — его нежный блеск резал глаза среди северных камней. Её духи пахли цитрусом и чем-то терпким, южным, чужим этому дому. Она скользнула взглядом по моему простому шерстяному платью и переднику; на ткани осталась капля чернил — след от утренних подсчётов. Я невольно прикрыла пятно ладонью, чувствуя, как щёки подступает жар.

— А, наша маленькая ключница, — протянула она с приторной улыбкой, от которой сводило зубы. — Катарина, дорогая, ты не могла бы распорядиться, чтобы в моих покоях заменили шторы? Этот мрачный бархат нагоняет на меня тоску. Я хочу шёлк, цвета утренней зари.

Я сжала книгу так, что побелели пальцы. Внутри закипало раздражение — не на просьбу, а на тон.

— Леди Элинор, — стараясь говорить ровно, ответила я, глядя ей прямо в глаза. — На севере шёлк не спасает от сквозняков. Бархат висит там, чтобы сохранять тепло, иначе к утру вода в кувшине покроется льдом. К тому же замена убранства требует распоряжения лорда Дугласа.

— Неужели? — она фыркнула, делая шаг ко мне. Её духи были слишком сладкими для этого сурового места. — Дуглас ни в чём мне не отказывает. А вот тебе, похоже, нравится играть в хозяйку. Но не забывайся, милая. То, что тебе дали ключи, не делает тебя равной нам. Ты здесь всего лишь... полезная прислуга с благородной фамилией.

Кровь бросилась мне в лицо, словно от пощёчины. Обида обожгла горло, слова застряли в груди, но я не успела ответить.

— Прислуга? — раздался звонкий, возмущённый голос позади нас.

Джереми вышел из тени арки. Его лицо, обычно открытое и весёлое, сейчас было мрачнее тучи. Он встал рядом со мной, плечом к плечу, и я вдруг остро почувствовала, как с ним рядом перестаёт дрожать сердце.

— Леди Элинор, вы, должно быть, ошиблись. Северный ветер часто вызывает головные боли и помутнение рассудка у нежных леди с юга, — процедил он, и в его голосе не было и следа мальчишеской бравады. — Леди Катарина — дочь графа. Она управляет этим замком на правах хозяйки и по личной просьбе Хранителя. Называть её прислугой — оскорбление не только для неё, но и для всего рода МакКейни, гостьей которых она и вы являетесь.

Элинор побледнела, а затем на её щеках вспыхнули красные пятна гнева.

— Как ты смеешь, лейтенант? — прошипела она, сузив глаза. — Ты забываешься. Ты всего лишь солдат.

Она не знала. Я удивлённо перевела взгляд с неё на Джереми. Она действительно не знала, что он тоже МакКейни и наследник Хранителя? Неужели за всё это время, пока она кружила вокруг Дугласа, пытаясь стать его женой, она даже не удосужилась узнать про его семью? Хотя если её цель — титул и власть, то племянник для неё лишь помеха.

— Я племянник лорда Дугласа и офицер его гвардии, — отрезал Джереми, гордо вскинув подбородок. — И я не позволю унижать леди Катарину. Прошу вас извиниться.

Глаза Элинор превратились в две ледяные щёлки.

— Извиниться? Перед ней? — она рассмеялась злым, ломким смехом. — О, я вижу, как обстоят дела. Дугласу будет очень интересно узнать, что его лейтенант и его... экономка спелись за его спиной. Он очень не любит нарушений субординации.

Она резко развернулась, хлестнув меня по ногам подолом платья, и стремительно направилась в сторону кабинета хозяина. То, что Джереми — кровный родственник Дугласа, она пропустила мимо ушей, словно это не имело значения.

— Джереми, зачем? — тяжело вздохнула я, чувствуя, как внутри всё холодеет от дурного предчувствия. — Она же всё вывернет наизнанку.

Джереми повернулся ко мне. Гнев в его глазах сменился тёплым беспокойством.

— Я не мог молчать, Кат. Она перешла черту. Пусть жалуется. Дуглас справедлив, он поймёт.

Справедлив? Я очень в этом сомневалась. Дуглас скорее походил на северное солнце: то ослепляет и греет, то прячется за тучами и морозит всё живое.

— Справедлив, но вспыльчив, — прошептала я, вспоминая его ярость после случая с лошадью.

Остаток дня прошёл как в тумане. Я механически отдавала приказы, проверяла запасы, кивала слугам, но мысли мои были в кабинете Хранителя. Что она ему говорит? Каким ядом капает в его уши? Поверит ли он ей?

Когда за окнами сгустились вечерние сумерки, а в коридорах зажгли факелы, отбрасывающие длинные тени, худшие опасения подтвердились. Личный секретарь Дугласа нашёл меня у кладовой. Вид у него был виноватый и сочувствующий.

— Леди Катарина, — сухо произнёс он, избегая моего взгляда. — Хозяин требует вас к себе. Немедленно.

— А Джереми? — спросила я с робкой надеждой, что гнев падёт только на мою голову.

— И его тоже, — секретарь опустил глаза, словно он сам был виноват в происходящем.

Мы встретились с Джереми у тяжёлых дубовых дверей кабинета. Он попытался ободряюще улыбнуться, но улыбка вышла кривой и натянутой.

— Держись, — шепнул он, берясь за кованую ручку двери. — Мы ничего плохого не сделали. Правда на нашей стороне.

Я кивнула, хотя сердце колотилось где-то у горла, мешая дышать. Дверь тяжело, со скрипом отворилась.

Дуглас сидел за своим массивным столом, заваленным картами. В камине мягко горел огонь, но тени на лице Хранителя были чёрными и жёсткими. Элинор сидела в кресле неподалёку, с торжествующим видом потягивая вино из кубка. Она даже не посмотрела на нас, словно мы были пустым местом.

Дуглас медленно поднял взгляд от бумаг. В его глазах была тьма — густая, непроглядная, и в этой тьме не было видно ни искорки тепла.

— Войдите, — его голос был тихим, ровным, но от этого ещё более пугающим, чем крик. — И закройте дверь. Нам предстоит долгий разговор.

Мы с Джереми переступили порог, и дверь за нашими спинами захлопнулась с глухим стуком, отрезая путь к отступлению. Я сжала в кулаке холодную связку ключей, гадая, не придётся ли мне сегодня отдать их обратно вместе с остатками своей гордости.